- Ну что скажете? Но вопрос повис в воздухе. Бамба склонил голову ниже. Хотелось конечно, сказать о китайцах, замеченных недавно в степи, или о русском чиновнике, уже не помещающемся в проеме входа кибитки. О слухах и пересудах, несущихся по степи. Что уходит свобода сквозь бумаги, незаметно так уходит. Вроде бы разумно все, а там глядишь, и уже нельзя просто так ходить по своей земле, шага ступить нельзя теперь без разрешения. И что у китайских земель страшно, китайский хан суров и не потерпит вольницы у своих границ. Но злить своего хана было опасно, да и не к чему, все уже было решено. Хан еще раз обвел взглядом склонивших голову советников, и сказал – ну раз так, значит решено, уходим. Надо идти.
Бамба скрипнул зубами – Ну вставай же, трусливый сын зайца! – говорил он себе, но так и не встал.
После стоя на берегу реки и вдыхая свежий запах, в который уже вплелись запахи огромного кочевья, пересекавшего реку, он все ругал себя за то, что не сказал. Ведь могло там повернуться по-другому, и не было бы этого перехода через реку, унизительного бегства от русских чиновников. Но не сказал, побоялся гнева, изгнания. Да и что он мог сделать? Все равно хан решил уже все. Просто испрашивая совета, ожидал одновременно, что с ним согласятся. Он в последний раз оглянулся назад и начал спускаться вниз по крутому обрыву к берегу реки.
Потом, сидя на солончаке, на обрывке кошмы, и страдая от жажды, он вспоминал тот разговор. Ведь мог изменить все, была возможность, и вот теперь приходится умирать тут, под чужим небом. Он обратил взор к небу. Бесконечная синева казалась обманчиво прохладной. От жары кружило голову, а открытые раны нестерпимо саднили. Спекшимися губами он просил у неба еще одного шанса. Но ответа так и не получил.
Бамба налил еще чаю себе. Отхлебнул громко. От чая осталось одно название. Чай пах сырыми вениками и имел странный бурый цвет. За окном, уныло утопая в грязи, ползли люди, склонив голову, под не менее унылым и хмурым ноябрьским небом. Он перебрал бумаги еще раз, но смысл не изменился. В декабре здесь начнут грузить людей и пойдут эшелоны. Куда? Да понятно куда. Все такие эшелоны шли туда. Что-то можно сделать, но вот что - непонятно. И страшно. Бамба даже зажмурился от страха. Страха от портрета на стене. Страха, пропитавшего кабинет. Страха, который шел от шепота, от разговоров об ушедших родных, кто ушел с отступающими войсками. Да и не сделаешь ничего, все уже решено давно. А с другой стороны отмечаются недостатки. И возможно, что это правда. Да и знал он о них, кто не пошел как он в военкомат, сразу после начала войны. Теперь он безногий, демобилизованный сидит тут, в освобожденном городе и вроде бы жизнь начинается, а тут такое. Бамба скрипнул зубами, врагом становиться не хотелось. Он хотел быть с правильной стороны, с солнечной. Работать весело, петь песни по вечерам, как в кино. Тем более враг, настоящий враг, уже катился назад, подталкиваемый пинками армии, нашей армии. Бамба взял эти страшные бумаги, обещавшие тяжелые годы ему и всем вокруг, но выкинуть их просто так не мог. Надежнее было сжечь, и Бамба, спрятав их под шинелью, надев протезы, поплелся в степь, оскальзываясь в грязи.
Потом, сидя в холодном щелястом вагоне, кутаясь в ту же шинель, он поглядывал в окошко вагона, расположенное так высоко, что было видно только холодное синее небо. Бамба корил себя. Ведь можно было, хоть что-то сделать. Все равно конец один, еды у него не осталось. То, что он смог запасти и взять с собой, он раздал. Оставалось только одно: замерзнуть тут, дрожа от холода, смотря в холодное синее небо и умоляя его о втором шансе.
Кофе был горячим и горьким. Бамба оторвался от бумаг, надо было идти. Он и так задержался. Но эти ошибочно доставленные бумаги жгли и не отпускали. Он сунул всю пачку в портфель и вышел из здания. На улице, сидя в прогревающейся машине, он все так же прокручивал в голове строчки из бумаг. Наконец машина, прогревшись, сбавила обороты, и Бамба, решившись, поехал к деду.
Дед долго смотрел бумаги, близко поднося их к лицу. Потом встал, позвал внука на кухню. - Пойдем пить чай. На кухне было тихо, отдаленно доносился гул города от окна, и звякала ложка в кружке. Наконец дед спросил: – ну что сам думаешь делать? Бамба пожал плечами - Это рано или поздно должно было случиться. Я не думаю, что могу все изменить. А хотя... Могу, даже дав огласку этим бумагам, можно остановить процесс. Но сам понимаешь, тогда мне самому проблем будет выше крыши.
Дед покачал головой и спросил: – А как же… - Бамба перебил: – Ну а что как же? Все давно к тому идет. Дед встал и подошел к окну, помолчал и сказал после длинной паузы – это ведь будет третий исход, трудно будет. Можем его не пережить, исчезнем. Мне о подобном рассказывала бабка твоя, покойная. Один ехавший с ней в вагоне в ссылку, уже умирающий каялся. Говорил, что был шанс помочь людям. Хоть предупредить, чтобы вещи собрали. А он не поверил, а может испугался и промолчал. Тоже вроде бы Бамба звали его.
Бамба вскочил и заходил по тесной кухне: – Да что такого может быть? Времена сейчас другие. Тогда да, было страшно. А сейчас всё и так уже решено, мы ничего сделать не сможем. А Бамбой меня случайно же назвали, даже не в хуруле имя дали, а случайно вытащили из шапки. А то, что переводится как хранитель, то значения имен сейчас никакого смысла не имеют.
Дед покачал головой – ну ты подумай. Я советовать тут не смогу.
Бамба выскочил на улицу, злясь на себя и на деда, который ничего не подсказал, а только все усложнил. С одной стороны налаженная жизнь, хорошие перспективы, работа. И все это терять из-за каких-то бумаг, которые вообще могут оказаться чьей-то глупой шуткой. Хотя Бабма в глубине души понимал, что это не шутки, и так шутить с подписями и печатями не будут. Но может это политические игры, времена то сейчас какие. Бред какой-то, – сказал Бамба, сидя уже в машине. Посмотрел на небо. Оно было свинцовым и низким, нависало хмуро над городом, как будто обещая несчастья. Дождь будет ночью – подумал Бамба и поехал домой.