Поэзия Курмангалиной переливается, как чешуя живого карпа. Посмотришь под одним углом – милые сердцу слепки домашнего быта, уютно, трогательно, детально. А вглянешь по-иному – морозный страх охватывает. И никак не спастись, и не нужно спасать. Может быть, жизнь для того и дана, чтобы было то больно, то радостно. Хорошо, что Яна-Мария умеет это «больно» так искренне укутывать в текст.
***
ты поэт
спрашивает меня андро
сидящий под навесом у турецкой бани
горячий воздух колеблется
сочится из яркого неба аланьи
прозрачной сукровицей
ого а они ещё существуют
спрашивает меня сонэр
сидящий под навесом у турецкой бани
странно переглядываются
показывают свои смартфоны
на которых одна из моих старых
черно-белых фотографий
мы нашли тебя в сети
надо же а мы думали
что поэзия давно умерла
все умирает рано или поздно
говорю я по-турецки
но остаётся эхо
говорю я по-английски
может это и есть бессмертие
говорю я по-русски
моя грузия звучит во мне
говорит андро по-грузински
мой измир звучит во мне
говорит сонэр по-турецки
какой нынче жаркий день
говорю я по-древнеарамейски
пора на море
иншаллах иншаллах
поёт ветер
***
вот и зима ноябрю в ушко́
что-то свое скулит,
за ночь припудрив худым снежком
бурую шерсть земли.
и ничего не оставив нам,
кроме пустых небес,
выглядит жизнь, как дешевый хлам
с сайта «алиэкспресс».
кто и кого предавал в сердцах,
кто там кого любил?
время пойти, наварить супца
из магазинных крыл,
вспомнить о радио, где поют
те, кто давно забыт,
встроив какой-никакой уют
в этот вселенский быт.
***
осень в самом эпилоге,
город светится воскресно,
это время одиночек
в общем корпусе жилом.
я сижу в своей берлоге,
а душа летит, как «цессна»,
мимо всех радиоточек,
с переломленным крылом.
тень остра, как рыбий хрящик,
скоро ветер, старый сыщик,
в снеге истину обрящет,
вместо пыли дождевой.
не забудь, впередсмотрящий,
если кто сигнал услышит,
откопать мой черный ящик,
самописец бортовой, —
неубойный, негорящий,
несмолкаемо живой.
***
я до сих пор помню
этого мансийского мальчика
он был старше меня года на три
учился то ли в восьмом
то ли в девятом классе
за нашей школой
находилось кладбище
разделенное на две половины
на одной хоронили первопроходцев
газовиков строителей нефтяников
на другой — чуть глубже в тайгу —
местных из мансийской деревни
дорога к ней
шла через буреломы
мимо русских облупленных памятников
и шалашей над заваленными ветками ямами —
у манси так принято хоронить
своих усопших
я не помню как звали мальчика
помню только его раскосые глаза
короткие (русые? темные?) волосы
развитые плечи
как у спортсмена
я не помню имя той девочки
цвет ее глаз
даже не помню сколько ей было лет
на момент их отношений
тогда это называлось — любовь
сейчас мы используем
более обобщенное —
отношения
так же как стыдливо называем стихи
текстами
тогда это была любовь
родители увезли ее
на большую землю
куда-то в брянск
когда узнали
а он остался в своей деревне
на берегу древней таежной реки
ходил в школу
пару недель
а потом
взял отцовское ружье
надел болотные сапоги
и ушел за кладбище
больше мы его не видели
кто-то сказал что он прострелил себе легкое
но не попал в сердце
кто-то – что разнес дробью грудину
но не попал в сердце
когда его нашли
еще теплого
на правой руке были сгрызены пальцы
поговаривали что он сделал это сам
чтобы не кричать
ведь иначе могли бы спасти
но всем хотелось верить
что это сделали жирные
кладбищенские бурундуки —
трусливые звери
едят только мертвых
***
стынет небо цвета стали, поглотив в себе рассвет.
мы играли, мы устали, нас на свете больше нет.
мамки нас не нарожают, чтобы жили мал-мала.
нас уже не отражают никакие зеркала.
вот смеркается над лесом, тлеют синие огни.
поезда гремят по рельсам, укорачивают дни.
мы не ропщем и не злимся, ничего уже не ждём.
больше мы не повторимся, больше не произойдем.
может, вспомнимся кому-то, кто не пляшет на костях,
и продержимся минуту в электронных новостях.
станем чистыми листами, нищеброды-короли.
мы играли, мы устали, нас позвали, мы пошли.
***
…время так неумолимо, как вода течет из бака,
проржавевшего до дырок без хозяйского надзора,
и седеют потихоньку мама, кошка и собака,
и бледнеет позолота югославского фарфора.
к ночи вымокшее небо от дождей совсем распухнет.
переполнен тишиною этот сумеречный вечер.
мама чайник подогрела и зовет меня на кухню,
помолчать о чем-то личном, помечтать о чем-то вечном.
…слышишь, мама, снова ливень с неба падает отвесно,
видишь, мама, птичьи тени, ежась, вздрагивают мелко.
расскажи, как было раньше (детям слушать интересно),
до меня, до этой чашки, до фарфоровой тарелки.
#современныепоэты #современнаяпоэзия #стихи #формаслов