«Лишь купец знает цену алмазу…» Баласагуни
Первым делом из «Мерседеса», который только что плавно вынырнул из-за угла и остановился у подъезда многоэтажного дома, показались длинные изящные ноги в черных туфлях на высоких каблуках. Затем, во всем великолепии фигуры, соблазнительно повторявшей контуры дорогой машины, показалась и хозяйка этих ног – элегантная дама неопределенного возраста. Осторожно прикрыв за собой дверцу, она ласково погладила блестевшую на солнце глянцевую крышу автомобиля. Благодарностью, восхищением, уважением к послушной и чуткой вещи веяло от движения руки в белой лайковой перчатке.
Зульхиза ценила удобные вещи. Ценила куда больше людей. Вот, к примеру, ее белое платье, которое сейчас так любовно облегает ее стройную фигуру. На первый взгляд очень обыкновенное, оно стоило бешеных денег, и было у него множество положительных сторон, которые трудно оценить некоей суммой. Самое главное – платье было ее преданным слугой, потому что каждая складка, каждый шов был по фигуре Зульхизы; никого это платье не обнимет так, как обнимает Зульхизу, ни на ком не будет оно смотреться так изящно.
Или вот эти черные туфли, которые так приятно ласкали ноги, превращая каждый шаг в наслаждение. Зульхиза знала им цену. Было время, когда она мучалась, не могла подобрать себе подходящую обувь. Подружки смеялись, мол, с детства босиком бегала, вот и стали ноги, как лапти. Оказалось, что дело вовсе не в ногах, дело в толщине твоего кошелька. Это Зульхиза поняла, когда начала заказывать обувь в дорогих салонах.
Да, вещи она ценит. Не то, что людей. А все потому, что не тянет их на измену, не способны они предавать, как люди.
Зульхиза поправила темные очки, закрывавшие пол-лица, и повернулась к журналистам.
Эти цветы, эти фотокамеры должны были встречать ее утром, в аэропорту. Там эта суета была бы и естественной, и уместной. «Забегали! – с отвращением подумала Зульхиза. – Если бы узнали, что произошло, с каким наслаждением принялись бы меня топтать!». На краткий миг ей захотелось снова нырнуть в машину, убежать от людского стада, от этих улыбок, убежать далеко-далеко и где-нибудь в укромном уголке завыть, как раненая сука, зализывая бесчисленные раны.
Но ведь она же актриса! И вот, взяв себя в руки, гордо выпрямив спину, высоко подняв голову, она грациозно пошла вперед, еле удерживаясь, чтобы не оглянуться: ей казалось, что с каждым шагом капает на асфальт кровь ее растерзанного сердца.
Солнечные очки, белозубая очаровательная улыбка, красивое платье, изящные туфли, «Мерседес» цвета мокрого асфальта – все это для журналистов. А душа – душа ее в жуткой пустыне, пустыне одиночества, пустыне, которой нет и не будет названия.
* * *
Возвращаясь после гастролей в Италии, где она целый месяц пела в знаменитом на весь мир театре оперы, она вдруг поняла, насколько счастлива.
Италия – рай для оперных певцов, для ценителей оперы. Есть ли где-нибудь еще такой слушатель, который жизни своей не представляет без оперы, который чувствует каждую изгиб твоего голоса, и, когда ты берешь самые высокие ноты, не дыша летит с тобой к высотам прекрасного звучания?!
Зульхиза даже в самых смелых мечтах не представляла, что когда-нибудь добьется такого успеха. Потому, когда пришло время, она попрощалась с песенной, солнечной страной с печалью. Однако когда вернулась в Москву и окунулась в привычную среду, грусть исчезла, осталось лишь удовлетворение. Не загружая себя московской суетой, она поспешила в Уфу, которая теперь, после Европы, казалась ей тихой, спокойной захолустной деревушкой. Еще в Италии она позвонила домой, сообщила, что прилетит домой днем, но потом передумала и купила билет на ночной рейс. Она решилась на это, хотя уже давно считала ночные рейсы своими лютыми врагами.
Месяц в Италии превратил ее в гордую женщину, знающую себе цену, которая нашла душевный покой, и которая, самое главное, впервые получила глубокое, бесконечное удовлетворение как от своей работы, так и от приема зрителей. Прошлые унижения остались позади. Италия, похоже, примирила Зульхизу со своей жизнью.
«Как же своенравна судьба! Через силу, с треском, но вывернет тебя и все равно направит в предназначенное русло, – думала Зульхиза, сидя в мягком кресле и устремив свой взор в темный иллюминатор. Впервые она вспомнила событие, которое когда-то ранило ее сердце, вспомнила беззлобно, с благодарностью.
«Эх, лейтенант, – думала Зульхиза. – Эх ты, лейтенант». Она поневоле стала перебирать события двадцатилетней давности. Ей хватило смелости в такое счастливое время припомнить свою незаживающую рану, но теперь она словно читала страшную сказку, зная, что конец будет просто прекрасен.
Да, он был младшим лейтенантом, человек, который умел беззаветно любить, человек, научивший любить девятнадцатилетнюю ветреную девчонку.
* * *
Они были женаты уже целый год, жили в крохотном сибирском военном городке. Зульхиза училась заочно в пединституте, в год по два раза уезжала в Башкирию, на сессию. В этот раз уж как-то слишком тосковала она по своему лейтенанту. Не сумев совладать со своими чувствами, сдала кое-как экзамены, и вот, в суете и спешке вернулась домой самолетом. Когда спешила домой (еле уговорила таксиста отправиться в их глушь, да еще ночью), представляла, как расплывется в улыбке лицо мужа, какая нежность ее ждет. На седьмом небе от счастья, что добралась до дома, не обращая внимания на грохот каблуков в подъезде, она вбежала на свою лестничную площадку легко, словно косуля. Перевела дух, прислонившись к дверному косяку, открыла своим ключом дверь и быстро вошла. Ее оглушил запах роз. Вот они, на кухне, стоят в ведре на полу. Лейтенант приготовил их для жены, которая должна вернуться утренним поездом. Зульхиза тихонько хихикнула, прислушалась: муж не спал, слышно было его частое дыхание. «Дурак, гантели, что ли в полночь, поднимает», – подумала Зульхиза, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Шагнула к двери... Шагнула и в скупом свете хрустального канделябра увидела своего лейтенантика и… женщину, которая лежала на ее мягкой подушке в мелкий голубой цветочек.
Такая пронзительная, душащая боль бывает, только когда прижигают каленым железом. У Зульхизы потемнело в глазах, она качнулась, бросилась к дверям, упала, споткнувшись о чемодан, который остался стоять у дверей. Схватила его, побежала вниз: такси еще не успело отъехать от остановки. «На вокзал! – выдохнула она. – На вокзал!»
Зульхиза пришла в себя к полудню следующего дня. Оказалось, едет неизвестно куда, в сторону Владивостока. На ближайшей станции пересела. «В Башкирию! – твердила она. – В Уфу!»
Там и нашел ее лейтенант. Обнимал колени, просил прощения. Но Зульхиза его уже не слышала. Боль обожгла ее, закалила, сделала нечувствительной к боли другого человека. Она лгала, была холодна, упряма. И лейтенант сдался, поверил, что Зульхиза разлюбила его.
Ее спасла музыка. Молодая женщина изменила свою жизнь, бросила пединститут, поступила на вокальное отделение института искусств.
Через много лет, на одном из концертов лейтенант подарил ей целую охапку роз. Он, конечно же, изменился: стал как-то меньше, округлился, на макушке светилась лысина величиной с лепешку. Должно быть, вышел в отставку, потому что был в гражданском.
Зульхиза, взволнованная аплодисментами, так бы и не узнала, но сердце-то не обманешь – словно в испуге, остановилось оно на миг, а потом начало стучать часто-часто. Во влажных глазах лейтенанта было только восхищение, бесконечное восхищение и еще – чувство вины. Столько лет прошло, а он помнит! Это очень понравилось Зульхизе.
Если посмотреть на это дело с высоты сегодняшних дней (или, может, из ямы, в которую она упала?) кто же все-таки был виноват в том, что два человека, которые так самозабвенно любили друг друга, вдруг расстались, разошлись. «Эх, ты, мечтательная дурочка, – упрекала себя Зульхиза. – Чудачка, заблудившаяся в сиреневых туманах».
И все же в этой ошибке, наверное, была виновата не только она, но и время. Ведь тогда не говорили «заниматься любовью», а в самом деле любили. Хотя, наверняка, были и те, кто «занимался»…
Раньше она оправдывала себя: «Если бы не любила, простила бы сразу. Не могла простить, потому что любила»… – думала она.
Ей казалось, что это истина. Но что истина, а что есть ложь? Она своими глазами видела женщину, которая лежала в объятьях ее мужа, но была ли это истина? Нет, неважно, что она видела. Важно было то, что они с мужем любили друг друга. Если бы там была не одна, а пять женщин, все это неважно, потому что у молоденького лейтенанта и его очаровательной жены была любовь. Это главное, это, а вовсе не мимолетная похоть. Это она поняла потом, когда сама стала класть голову на чужие подушки.
* * *
Зульхиза, почувствовав, что мысли заходят «не в ту степь», стала осматриваться в салоне самолета. Кажется, они приближаются к Уфе.
«Ах, если бы ее любовь, сердце, полное любви, не разбилось тогда, если бы ей не пришлось искать утешение в жизни, эти пронзительные струны души так и не были бы задеты», – подытожила свои мысли Зульхиза, спускаясь с небес на землю.
Но мысль, греховная мысль уже засела в ней, и когда она открыла дверь такси, ее словно ударили. Ей показалось, что прошлое, давно забытое прошлое возвращается… Была такая же теплая ночь, такое же такси. Даже плотный, симпатичный дядечка-таксист, казалось, не изменился вовсе. Всю долгую дорогу от аэропорта ее терзало страшное предчувствие. В темном подъезде, когда она поняла, что лифт не работает, еле-еле пересилила себя, не убежала со всех ног.
«Чего ты боишься, – спросила она себя. – Не может быть, чтобы судьба дважды одинаково пошутила с тобой!» И, словно желая быстрее избавиться от буравчика сомнения, побежала наверх. Все также громко стучат ее туфли…
Она тихо открыла дверь, быстро вошла. Тут же на нее обрушился аромат роз. Вон они, на полу, в большой вазе, приготовлены для встречи утром в аэропорту. Только в спальне тихим светом горит ночник. Услышав смех, Зульхиза резко остановилась, все еще не веря. Но уже нельзя было не сделать последний шаг: женщина заглянула в комнату и резко закрыла глаза. Поздно – увиденное уже впечаталось в мозг. Два тела – ее муж Хадый, а с ним… ее дочь… Хаят…
Зульхиза машинально закрыла руками округлившийся рот, чтобы странный звук – то ли стон, то ли смех – не вырвался наружу. Попятилась. Так она дошла до двери и словно тень выскользнула наружу. Силы ее оставили, она, обхватив голову руками, опустилась на каменные ступени. Очнулась, когда хлопнула дверь подъезда. Надо как можно быстрее уйти!
Когда шаги умолкли, она, как вор, покидающий место преступления, осторожно спустилась вниз. Дошла до остановки, и тут ее бросило в жар – она хватилась шелкового шарфика. А что, если он остался в квартире?! Не помня себя, она вернулась обратно. Шарфик лежал на ступеньке перед дверью… Она успокоилась, словно все проблемы остались позади, вышла на улицу. Первый же таксист лихо тормознул у ее ног.
Перевод с башкирского Айдара Хусаинова и Зухры Буракаевой
Окончание следует…
Автор: Гульсира ГИЗЗАТУЛЛИНА
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!