она никогда не смотрела мне в глаза, так и тогда отводила взгляд; а глаза у неё красивые были, зелёные-зелёные, похожие на мартовско-апрельскую траву, и видел я их лишь украдкой, когда она задумывалась, рассматривая что-нибудь вдалеке. в этих глазах было мало наивности, мало детской искренности, редко в них мелькала радость; глядела она всегда строго, тяжело и печально, и этот взгляд выдавал ее вечное одиночество, животный страх просто-напросто жить и неприспособленность к миру, но я почему-то всё равно любил ее глаза больше жизни.
худые колени её почему-то всегда были в синяках, бёдра — в ссадинах, икры — в царапинах. тогда я сцеловывал все эти несовершенства, одних и тех же мест губами касался много раз и подолгу, и мне казалось, что нет ничего красивее и прекраснее ее истерзанных ног.
голос был у неё грубый и низкий, иногда хрипел — она простужалась легко и болела чаще слабого ребёнка. говорила она всегда медленно и размеренно, но мало и лишь по делу, словно стыдилась своего голоса; почему-то она каждый раз знала, когда стоит вставить слово, а когда — промолчать. тогда она читала мне вслух на французском, и этот нежный язык иррационально подходил ее грудному басистому голосу.
от волос ее пахло лавандовым шампунем и табаком тоже; курила она много и часто, я едва ли видел ее без сигареты в руке. тогда она молча курила, обняв себя одной рукой, и мне нравилось, как нервически дрожали ее пальцы, как коротко она затягивалась, как тонкой струйкой выпускала дым.
пухлые губы её сами по себе были бледные — не помню, откуда я знаю это, — но она никогда не появлялась передо мной без тёмно-красной помады на них. она любила целоваться, но всегда отстранялась быстро — говорила, не хочет, чтобы помада размазалась. тогда я учил ее целоваться по-французски, а она краснела и едва сдерживалась от того, чтобы спрятать лицо в моем плече, но почему-то позволяла мне стирать краску с ее губ, оставляя разводы вокруг.
она ненавидела дождь и ветер, да и вовсе гулять не любила; часто она просто сидела возле открытого окна и курила сигарету за сигаретой. тогда она, поджав колени к груди, укатанная в серый вязаный плед, сидела на подоконнике и думала о чем-то, разглядывая прохожих с высоты второго этажа. думала она всегда очень громко, и я любил смотреть на неё, наблюдать за ней, читать её — и гадать, что терзает её душу сейчас.
руки у неё были все угловатые, костяшки — острые, пальцы — длинные и тонкие, но в моих волосах ощущались правильно и мягко, и я любил, когда она гладила меня по голове. тогда я целовал ее руки, пахнущие табаком и железом, целовал белые запястья, на которых едва-едва чувствовался аромат дорогих духов; я почему-то плакал, слёзы капали на ее бледную кожу, и я шептал ей, что мы всегда будем вместе.
тогда она была похожа на зверствующую за окном осень.
весной она вышла замуж за другого.