Врата пятые,
из которых появляются митрополичьи печати на шелковых шнурах, оживляющий огонь, трава варахия, муранское зеркало, Уран в седьмом доме и жалкая историческая вошь.
Никон Младший, секретарь Великого Государя и Патриарха всея Руси Филарета, Матвею Звонареву, тайному агенту, сообщает следующее:
шифр «одноногий ангел»
гриф «Слово и Дело Государево»
Памятка
Утвержденная грамота об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова (Главная Бумага) датирована маем 7121 года от сотворения мира — маем 1613 года от Рождества Христа. Оба ее экземпляра равноценны, оба хранились в Посольском приказе, запертые в ящике, который обит багряным бархатом.
Первый экземпляр имеет в длину 5 аршин 13¼ вершков и состоит из восьми склеенных друг с другом листов александрийской бумаги без водяных знаков. На обороте этого экземпляра стоят 235 подписей избирателей с упоминанием 272 имен. К документу приложены десять архиерейских печатей, подвешенных таким образом, что шнуры образуют буквы «м» (митрополичья), «а» (архиепископская) или «е» (епископская). Три митрополичьих печати из красного воска подвешены на красных шелковых шнурах, четыре архиепископские из темного воска с синеватым отливом — на лазоревых шнурах, три епископских из темного воска с коричневатым отливом — на темно-коричневых шнурах.
Второй экземпляр отличается большей длиной — 6 аршин 9 вершков — и состоит из девяти листов александрийской бумаги без водяных знаков. Этот экземпляр написан другим почерком и на его обратной стороне стоят 238 подписей с упоминанием 256 имен. К документу приложены такие же десять архиерейских печатей.
По прошествии девяти лет царствования Михаила Федоровича Романова реальная ценность этих документов снизилась на столько же, на сколько выросло символическое их значение. Злоумышленники, несомненно, могут использовать это с пользой для себя и ощутимым уроном для царя, веры и будущего.
Девица Юта Бистром в своих Mea secreta (Моих тайнах) написала:
Как писал Константин Африканский, меланхолия — это такое состояние души, когда человек твердо верит в наступление одних только неблагоприятных для него событий.Причина болезни в том, что пары черной желчи поднимаются к мозгу больного, сознание затемняется (lumen ejus obscurat) и есть даже риск, что оно совсем погаснет.
Болезнь батюшки прогрессирует, пожирая душу. Щепотка толченого человеческого сердца с утра натощак приводит его в чувство, но вечером он вновь впадает в уныние. И тогда он пускается в рассуждения, навеваемые книгой «Биотанатос», сочиненной неким Иоанном Донном, проповедником из Лондона.
Этот проповедник пишет, что «The Self-homicide is not so naturally Sin that it may never be otherwise»: самоубийство — не такой уж грех, чтобы его нельзя было осмыслить иным образом.И он осмысливает самоубийство иным образом — как акт самопожертвования, ссылаясь на авторитет Христа, который отдал душу за ближних своих. Христос сказал о своей жизни: «Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее», как свидетельствует евангелист Иоанн. То есть не крестные муки убили Христа, но Он покончил с собой «чудесным и сознательным излучением души», ушел во мрак, чтобы в мире воссиял свет спасения.
Это несомненная ересь, обсуждать которую невозможно и не нужно.
Да и что может быть доброго из Лондона?
Однако батюшка одержим богомерзкой мыслью о том, что человек имеет право свести счеты с жизнью, если его ресурс исчерпан.
Я уговаривала его не писать письма к патриарху с просьбой о выдаче тела бестии для научных исследований, понимая, что при одном взгляде на это несчастное создание — на эту злокозненную форму жизни — батюшке станет плохо. Но он меня не послушал.
Вечером мы спустились в лабораторию, и я освободила от рогожи тело бестии, лежавшее на большом столе. Несчастный зверь был нещадно изрублен шотландцами. Его выпученный помутневший глаз, казалось, укоризненно смотрел на нас.
Батюшка опустился в кресло с горьким протяжным вздохом.
- За последние двадцать лет я создал сотни живых существ, - проговорил он. - Иные умерли, другие мыкаются по жизни, проклиная тот день и час, когда появились на свет, но ни один из них и на полшага не приблизился к тому образу нового человека, человека безгрешного, чистого и прекрасного, который сияет в моем воображении, тот образ из бессмертного «Асклепия», открывающегося словами, которые навсегда запечатлелись в моем сердце... великое чудо есть человек, достойный прославления и поклонения... бессмертен, он обретается между небом и землей, единственный среди существ на этом свете устремляется дальше, как оживляющий огонь, и землю он приручает своим трудом, и бросает вызов стихиям, и знается с демонами, и смешивается с духами, и все преобразует, и лепит божественные лики. Человек среди устойчивых вещей есть подвижнейший огонь, который их все сжигает и поглощает, который все разрушает и заставляет восстанавливаться...
- Он не имеет облика, - подхватила я, - ибо обладает всеми, и не имеет формы, ибо все формы растворяет и во всех возрождается, и всеми обладает и делает своими...
- Защищая единство жизненного порыва, - продолжал батюшка, - являющегося формой и материей жизни, я добивался, чтобы познание совпало с поступком, чтобы наука стала действенной частью магии в деле чудесного созидания и преображения мира и человека, но жизнь из года в год указывала мне на зловещую связь между чудесами и чудовищами, а я — я отказывался верить своим глазам... - Он кивнул на мертвое чудовище. - Какие еще нужны доказательства краха? Что бы я ни делал, получаются уродливые выблядки, пустые, неодушевленные формы зла, и даже если некоторым из них удается прожить долго, они остаются такими, какими я их создал... человеческая сущность состоит не в уже данной ему природе, но в его становлении, в выборе себя... отстутствие облика, свойственной человеческой природе, позволяет человеку найти его в своем творении, и это его приговор вещам, след, который он оставляет в мире, творя в нем, перевоплощая, преобразуя его... и если исходить из этого, то я — творец пустоты, творец зла...
- Батюшка! - воскликнула я со слезами. - Опомнитесь!
Он покачал головой.
- Magus significat hominem sapientem cum virtute agendi...
- Да, конечно, я много раз слышала от вас, что маг — это мудрец, умеющий действовать, но...
- Но этого мало. - Он понял на меня взгляд. - Если я говорю языками ангельскими и человеческими, а любви не имею, то я медь звенящая и кимвал звучащий. Я думал о таутомерном равновесии, но не о любви, не о душе. Любви — вот чего не было никогда в моих расчетах и формулах. Потому существа, которых я создал, легко поддаются злым чарам... - Он нахмурился, глядя на мертвую бестию. - Напасть на царский дворец! Покуситься на Бога! Ведь у меня и в мыслях ничего такого не было, когда я лелеял эту форму жизни... почему эти существа не берутся за уборку улиц, возделывание земли или торговлю рыбой? Неужели убивать люднй легче и приятнее?
- Батюшка, но ведь еще никому, даже Парацельсу, не удавалось создать живое существо или оживить мертвого, а вам удалваось, и не раз. Одно это вызывает восхищение и ставит вас в ряд с величайшими умами...
- Даже величайшие умы остаются пленниками своего времени... добывая свежую кровь или даже мужскую сперму, мы ходим по краю пропасти, и если что случится, никто нам не поможет, даже патриарх, как бы благосклонно ни относился он к нашей работе...
Он спустился с небес на землю, и, я ухватившись за эту возможность, протянула ему письмо Атанасиуса Перната.
- Почитайте, батюшка, это должно вас заинтересовать...
Он нехотя взял письмо.
Хмыкнул.
Углубился в чтение.
Погрузился в задумчивость, не выпуская письма из рук.
- Возможно, - наконец промолвил он, - не так уж он и не прав, этот Пернат...
- Я сделала кое-какие расчеты, - сказала я. - Если мужскую сперму, обработанную соответствующим образом, поместить в uterus, когда голова Дракона окажется в зените рядом с Юпитером, а Луна находится в конъюнкции с Юпитером, то уже через пять дней — а не через сорок — на свет появится совершенный гомункул, и тогда только от нашей молитвы зависит, захочет Господь вдохнуть в него душу или нет...
Батюшка усмехнулся.
- Дело за малым — за совершенным сосудом, в котором вызреет гомункул. Тут Атанасиус прав: мы можем купить чрево проститутки или поденщицы, матери девяти детей, но не uterus невинной девушки благородных кровей. Даже в нашем просвещенном семнадцатом веке традиции и предубеждения сильнее магии...
Я молча смотрела на него, но значение моего взгляда дошло до него не сразу, а когда он наконец понял, что я хочу ему сказать, лицо его налилось кровью.
- Нет, нет и нет! - закричал он, ударяя кулаком по столу. - Ты слишком юна, чтобы понимать последствия этого шага... нет, ты просто не понимаешь, чем готовность к жертве чревата для тебя, твоего будущего... я не могу пожертвовать тобой!..
- Иеффай принес в жертву единственную дочь и одержал победу над аммонитянами...
- Через год или через два-три года ты выйдешь замуж, нарожаешь детей...
- Батюшка, о чем вы говорите? - Я старалась сохранять спокойствие. - За кого я выйду замуж? За дворянина, который запрет меня в доме и сожжет мои книги? За иностранца — католика или лютеранина? Моя жизнь мне давно не принадлежит, и я расцениваю это как счастливый дар судьбы...
- Атанасиус Пернат давно ищет путь к твоему сердцу...
- Он же лютеранин, батюшка! И, говорят, содомит. Тогда уж лучше за еврея...
- А Матвей Звонарев? - Батюшка вдруг воодушевился. - Он православный, соблюдает традиции и законы, но живет по своим правилам... я заметил, что ты ему понравилась... да и он тебе...
От неожиданности я рассмеялась.
- Батюшка, даже Матвей Звонарев ни за что не смирится с тем, что мы делаем!
- Нет, - повторил отец, хотя и не таким тоном, как прежде. - Даже в том случае, если б я согласился на твое предложение, никто не может гарантировать успеха. Я не могу пойти на такой риск. И хватит об этом.
- Вспомните, - сказала я, - опыты были удачными только в тех случаях, когда для вскармливания гомункулов мы использовали мою кровь. Но вам хотелось, чтобы рождение новых существ не зависело от меня, от вас, потому что через сто лет нас не станет, а опыты должны продолжаться. Ваше желание исполнилось — стали рождаться сплошь уроды...
Он покачал головой.
- Поздно уже, пора спать.
Я пожелала ему спокойной ночи и поднялась к себе.
Засыпая, думала о том, что сделали бы с батюшкой, узнай кто-нибудь в Москве о его занятиях Ars Magna, о том, что это он создал бестию, напавшую на царский дворец. В полудреме я увидела себя на эшафоте и узнала в палаче Матвея Звонарева, мощного, уверенного в себе мужчину, который срывает с меня одежду на виду у всех, и в темной глубине моего естества вдруг всклубилось золотое облако, окутавшее меня и мужчину жгучими искрами, которые причиняли мне боль и радость...
Матвей Звонарев, тайный агент, записал в своей Commentarii ultima hominis:
Гуннар, старший сын Олафа, унаследовал от отца могучую стать, хладнокровие и отвагу, а от матери-польки — любовь к быстрой езде.
Ударили заморозки, подсушившие дороги, и Гуннар погнал коней по Ярославке во всю прыть, чтобы к закату попасть в Троицу.
В Галич я решил отправиться в повозке — после верховой поездки в Суздаль у меня все еще побаливали ноги и спина. Это в молодые годы я мог проскакать без устали сто верст, а на склоне лет, на сорок четвертом году жизни, пора почаще задумываться о своем здоровье.
Рядом со мной под кожаным пологом подпрыгивал на кожаных подушках дмитровский дворянин Истомин-Дитя, обладавший очень ценным качеством: он молчал, пока его не спрашивали.
Надо быть бессердечной скотиной, чтобы рассказывать таким, как он, что Земля — круглая, зато положиться на них можно без колебаний и раздумий. Тем удивительнее, что этот цельный человек, для которого список прекрасного исчерпывался субботним коитусом с женой, воскресным походом в церковь и малиновым пирогом, был так потрясен встречей с мраморной Венерой.
Остановка в Троице была недолгой — в монастыре у меня не осталось друзей.
Когда-то я часто приезжал сюда, чтобы встретиться с Авраамием Палицыном, келарем святой Троицы и замечательным собеседником. Отец Авраамий руководил обороной обители в 1618 году, когда монастырь окружили поляки, а его книга о Смуте — труд блестящего писателя и ответственного мыслителя, который искал причины русской катастрофы в России, а не в Польше или Швеции.
И кто знает, как сложилась бы судьба русского трона и России, если бы не авторитет отца Авраамия, неустанно склонявшего своих многочисленных друзей и духовных чад отдать голоса за Романовых.
Но по возвращении в Москву Филарета, неприязненно относившегося к Палицыну, келарь был вынужден отойти от дел и уехать на Соловки...
Поспав в монастырской гостинице часа три-четыре, мы наскоро перекусили и
на рассвете отправились в путь.
В прежние годы дорога на Галич была оживленным торговым трактом, по которому тянулись к Москве тысячи возов, груженных рыбой, кирпичом, лесом, мехами, бычьими тушами, бочками, кадками, ящиками и кулями, но после жестоких расправ Ивана Грозного, после долгих лет Смуты она подзаросла травой, а леса по обеим ее сторонам стали гуще и страшнее.
Гуннар погонял лошадей, Истомин-Дитя подремывал, иногда наваливаясь на меня могучим плечом, а я все никак не мог ни заснуть, ни придать стройность мыслям о Юшке Отрепьеве, самозванце и моем троюродном брате...
По рассказам тех, кто знал Богдана Отрепьева, отца Юшки, он был безвольным пьяницей и неудачником, хотя причины своих бед искал только в происках врагов и неблагоприятных обстоятельствах.
Он любил вспоминать о славном предке — литовском дворянине Владиславе Нелидовском, который поступил на службу к великому князю Дмитрию, вместе с ним сражался на Куликовом поле, принял православие, получив при крещении имя Владимир. Его потомкам не везло — они едва сводили концы с концами. Правнук Владислава-Владимира — Давид Фарисеев — явился ко двору Ивана III в обносках и получил от государя обидное прозвище Отрепьев.
Некоторым Отрепьевым удавалось вырваться из нищеты и безвестности, но не Богдану. Малорослый, тощий, криворотый и жидкобородый, он бредил величием рода, но дослужился лишь до стрелецкого сотника, а сорока десятин пашни и четырнадцати рублей годового оклада не хватало ни на содержание семьи, ни на холопа, которого в случае войны он был обязан вооружить и посадить на коня. Чтобы поправить дела, свободный дворянин Богдан Отрепьев стал арендатором бояр Романовых, опустившись таким образом до статуса сына боярского.
Мой отец называл его гистрионом, актером: Богдан постоянно требовал внимания, любви и впадал в бешенство, если ему казалось, что им пренебрегают. Месяцами он пропадал в Москве, пил вино в Немецкой слободе, дрался, таскался по шлюхам, играл в зернь, и однажды зимой его с перерезанным горлом привезли на телеге в поместье на берегу Монзы и похоронили возле деревенской церквушки.
Варвару же Отрепьеву все, напротив, жалели и уважали — уважали за ясный и трезвый ум, твердость характера, домовитость и, наконец, за ту особенную русскую простую красоту, которая нередко гармонично сочетается с добротой. И хотя ей исполнилось двадцать три, Варвара, красиво располневшая после рождения двоих сыновей, легкая на ногу, полногрудая, синеглазая, была еще женщиной хоть куда. Она была надежна как куб, говоря словами поэта, и если бы ее муж не был таким вздорным человеком, их семейная жизнь могла бы мало-помалу наладиться.
Первая наша встреча случилась года через два-три после смерти Богдана, на святках, когда Варвара Отрепьева привезла к нам своего сына в надежде на то, что мой отец излечит Юшку от болезни, о которой говорили шепотом: мальчик был левшой, mancinita.
Леворукость — недуг не менее опасный, чем одержимость бесами. Известно ведь, что левша часто склонен к мужеложеству, курению табака и изготовлению фальшивых денег. Нельзя было забывать и о том, что со временем дворянину Отрепьеву предстояло нести воинскую службу, и он должен был сражаться за правое дело с оружием в правой руке.
Озабоченная будущим сына, Варвара обратилась за помощью к родственнику — моему отцу, который славился своими познаниями в медицине, астрологии, хиромантии и других науках. Он избавлял горьких пьяниц от недуга, давая им пить настоянную на вине с муравьями траву варахию, и всегда имел запас кудреватого дягиля для тех, кто боялся черных чар и злых еретиков. Говорили, что в тайниках у него припрятаны и мандрагора, которая делает преступника неуязвимым для закона, и заветная белая косточка, вываренная из черной кошки и превращающая человека в невидимку...
Общее мнение было таково: человек, которому по закону было позволено лишать жизни других людей, палач, стоящий у врат ада, как царь — у врат небесных, просто не может не обладать сверхъестественными способностями. И в этом убеждены не только темные простолюдины, но и люди сведущие, которые полагали, что бывших палачей, как и бывших царей, не бывает.
Однако сам отец не раз говорил, что самое сильное средство от всех недугов — молитва и крестное знамение, которые суть напряжение духов, способное изменить телесное и душевное состояние больного, подвластного этим духам.
Варвара Отрепьева была неглупа, владела грамотой, читала Писание и научила этому сына, однако и она считала, что Петру Звонареву подвластны стихии, духи и звезды. И поэтому доверила ему своего сына со страхом, но без колебаний.
Она приехала в сопровождении нескольких пожилых родственниц и служанок, которые заняли все свободные комнаты наверху.
Помню, что при первой встрече Юшка мне не понравился: лицо у него было круглое и при этом асимметричное, с крупными родинками на щеке и лбу, с кривоватым ртом, с маленькими круглыми глазами — невыразительными, как пуговицы.
Говорят, что именно тогда отец и Варвара стали любовниками.
После смерти жены — моей матери — справляться с одиночеством отцу помогала то дочь кухарки Настена, то турчанка Айка, купленная в Москве по случаю, то еще какая-нибудь женщина из дворовых. Об этом, конечно же, никто не говорил вслух.
Но связь с дворянкой — совсем другое дело.
Варвара Отрепьева была настоящая matrona, а значит, могла остаться одна разве что в нужном чулане, на молитве и в постели. В остальное время ее сопровождали помощники и помощницы, куда бы она ни отправилась — на кухню или в кладовую, в баню или в поле, в гости или на мельницу.
Мало того что от нее зависело благополучие семьи и слуг, она еще должна была являть собой образец твердой нравственности и неулыбчивого вдовьего благочестия. Чужой мужчина, пусть и родственник, мог разговаривать с нею только при свидетелях.
Возможно, отцу приходилось прибегать к хитростям и уловкам, чтобы остаться наедине с Варварой. Самым надежным средством был сок недозревшего мака Papaver somniferum, который в небольших дозах добавлялся в вино или другое питье и вызывал у соглядатаев скорый и глубокий сон.
Думаю, однако, что все это выдумки.
Ну да, в нашем доме Варвара чувствовала себя раскованной, часто улыбалась, охотно вступала в разговоры и не шарахалась от странных вещей, которых у нас было немало.
Однажды, когда мы большой компанией гуляли в саду, отец подал руку Варваре, чтобы помочь ей перешагнуть лужицу на тропинке, и женщина взяла его руку, хотя и страшно покраснела.
Тем вечером они о чем-то оживленно беседовали в гостиной, не обращая внимания на похрапывающих по диванам отрепьевских родственниц, и отец — я видел это в щелку между портьерами — наклонился к ней и коснулся кончиками пальцев ее руки, лежащей на столе, и губы Варвары дрогнули и приоткрылись...
Через несколько дней Отрепьевы уехали, и я помню, что Варвара была как будто немного смущена и растеряна, когда церемонно раскланивалась с хозяином дома.
Допускаю, что эти незначительные детали могут дать пищу воображению, не взнузданному логикой и моралью, но я бы предпочел придерживаться фактов, которые не позволяют однозначно утверждать, будто между моим отцом и матерью Юшки была любовная связь. Да и беременность вдовы в нашей сельской глуши уж точно не осталась бы незамеченной.
Мы редко бывали у Отрепьевых. Зато Юшка гостил у нас месяцами.
Ему нравился наш дом, который был для него настоящей страной чудес, волшебным замком, полным необыкновенных вещей, книг и людей.
Здесь, в нашем доме, Юшка впервые увидел кресло с высокой резной спинкой и мягким сиденьем, настенные часы с золоченой стрелкой, заключенные в латунный корпус, венецианские хрустальные карафины, очки с шелковыми заушниками, которыми пользовался мой отец, четыре двузубых вилки с инкрустированными ручками, которые хранились в палисандровом ларчике, устланном внутри синим бархатом, лупу в роговой оправе, компас, серебряные талеры с изображениями святого Иаохима и богемского льва, камень магнит, наконец подзорную трубу, благодаря которой можно было увидеть пятна проказы на Луне и родинку на левой ягодице у турчанки Айки, купавшейся в старом мельничном пруду, хотя разглядеть ее достоинства по-настоящему, во всем их пышном розовом великолепии, мы не могли из-за дефекта линз — картина двоилась и расплывалась...
Однако самое сильное впечатление на Юшку произвели не часы, не двузубые вилки и даже не зрительная труба, а живописные полотна и зеркала.
Среди этих картин были портреты, на которых безвестные живописцы запечатлели представителей семьи Дзонарини — врачей, торговцев сукном, ювелиров, адвокатов, архитекторов и мореплавателей.
Именно эти семейные портреты произвели на Юшку самое сильное впечатление. Он мог подолгу стоять перед изображением мессира Джакомо, краем уха слушая пояснения моего отца и напряженно вглядываясь в запечатленное на холсте тяжелое брылястое лицо с глубокоми складками у носа, и мало-помалу Юшкина физиономия начинала обретать отдаленное сходство с портретом купца-сукноторговца, за внешним добродушием и мягким лукавством которого чувствовался безжалостный хищник, всегда готовый ради чистогана к жестокой схватке.
Юшка становился то суровым капитаном доном Чезаре, который без колебаний приказывал вздернуть на рее бунтовщиков и открыть огонь из всех орудий по неприятелю, то скользким мэтром Виченце, чей крючковатый нос и писклявый голос были хорошо известны во всех судах северной Италии, то Святым Маноло Дзонарини, бесстрашно входившим в жалкие дома бедняков, чтобы выхватить из когтей Чумы еще одну жизнь...
Его миметические способности были поразительны.
А потом вслучилась его встреча с зеркалом.
У нас в доме было несколько зеркал — металлических и стеклянных, но одно — настоящее муранское — превосходило другие и размерами, и качеством. Заключенное в тяжелую дубовую раму и обрамленное маленькими бронзовыми подсвечниками, оно занимало угол малой гостиной. Отец говорил, что оно стоило втрое дороже, чем любая картина такой же величины, созданная знаменитым Рафаэлем из Урбино.
Зеркало стояло на толстых львиных лапах, выточенных из прочного дерева и прикрепленных к полу стальными болтами. Шесть дней в неделю оно было закрыто синим бархатным занавесом, расшитым звездами, а по воскресеньям хорошо обученные слуги под присмотром хозяина — моего отца — протирали стеклянную поверхность чистой тряпочкой, смоченной в винном уксусе.
Однажды отец позволил Юшке подойти к зеркалу вплотную.
Мальчик приблизился, вскрикнул, отпрянул, словно увидел того самого черта, который, как известно, смотрит на человека с другой стороны зеркала, потом замер и стал вглядываться в свое отражение.
Он впервые увидел себя с такой ясностью — увидел целиком, с ног до головы, во всех подробностях: жидкие рыжие волосы, маленькие темно-голубые глаза, нос башмаком, огромные бородавки, уродовавшие его и без того некрасивое круглое лицо, широкие плечи, кисти рук, свисавшие до колен, тяжелый взгляд...
Тихой поступью в гостиную вошла Варвара.
Она остановилась за спиной сына и улыбнулась, и именно тогда, в ту минуту, я впервые заметил, что Юшка ни капельки не похож на свою мать.
Тем же вечером из разговора взрослых я узнал, что мальчик не похож и на своего отца, покойного Богдана Отрепьева.
Не исключено, что то же самое подумал и Юшка, и мне кажется, это был ужаснейший день в его жизни...
Как-то на Рождество в нашем доме была разыграна пьеска о волхвах, в которой Юшка выступил в роли царя Мельхиора. Помню, когда отец торжественно продекламировал: «Восходит звезда от Иакова и восстаёт жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых» (Числа, 24:17), Юшка вдруг выпрямился, обвел грозным взглядом зрителей, ударил посохом в пол и ответил, словно охваченный пламенем: «И придут к тебе с покорностью сыновья угнетавших тебя, и падут к стопам ног твоих все, презиравшие тебя, и назовут тебя городом Господа, Сионом Святаго Израилева» (Ис. 60:6-14).
Он не то чтобы выглядел царем волхвов — он был царем. Настоящим царем по милости Отца, Сына и Святого Духа, рожденным повелевать, казнить и миловать, отвечая за свои поступки только перед Небом, священным зверем, небесным животным, которое не касается ничто человеческое...
Мы смотрели на него, замерев от ужаса и восхищения.
Однако после этого представления отец отобрал у Юшки корону и спрятал ее подальше, чтобы уберечь мальчика от беды: появление на людях в царских регалиях, пусть даже они сделаны из бумаги и мочала, является серьезным государственным преступлением, которое грозило по меньшей мере ссылкой в Сибирь.
Именно в те дни отец впервые попытался составить Юшкин гороскоп. Помню, как он разговаривал об этом с Варварой, упоминая о Солнце в каком-то градусе Льва, об экзальтации Плутона и об Уране, находившемся в седьмом доме, и как они беспокоились по поводу Черной Луны, отдававшей во власть зла Юшку, которому гороскоп сулил непростую, но великую судьбу...
Судьба была немилостива к Юшке с самого раннего детства.
Он родился уродом, на которого показывали пальцем, над которым смеялись.
Он страдал леворукостью, и хотя мой отец избавил мальчика от этой болезни, Юшка так и остался левшой на всю жизнь — внутренним, духовным левшой, которого, хотел он того или нет, в силу врожденной слабости постоянно тянуло куда-то в сторону от правого пути.
Он рано остался без отца и никак не мог избавиться от чувства стыда за Богдана, несчастного неудачника, который и после смерти остался всеобщим посмешищем.
Чувство сиротства усилилось после рождения младшего брата — Василий стал любимцем матери, может быть, потому, что был похож на нее.
Юшкины мечты и стремления были жестоко ограничены бедностью семейства Отрепьевых. Бывая у нас, садясь в кресло с высокой резной спинкой, разглядывая серебряные талеры с изображением богемского льва, угощаясь вкусной и разнообразной едой, он уже тогда понимал, - а мать постоянно напоминала ему об этом, - что ничего этого у него никогда не будет, что в пятнадцать лет он отправится на царскую службу, получит бедное поместье в захолустье и четырнадцать рублей годового жалованья, в шестнадцать женится, в семнадцать станет отцом, в восемнадцать лишится глаза на войне или попадет в плен к туркам, шведам или полякам, в двадцать вернется к семье, чтобы вновь окунуться в нищету, и в сорок или, даст Бог, в сорок пять умрет под завывания жены, под бормотанье старенького нетрезвого попика, окруженный детьми и родней, посреди необозримой заснеженной пустыни, и будет похоронен рядом с отцом на деревенском кладбище, и русская метель заметет все его следы на земле...
Уродство, сиротство, бедность, отверженность — силе этого житейского зла может с успехом противостоять только трезвая и твердая покорность судьбе, спасающая от самоуничтожения.
Но Юшкина покорность приняла необычную форму, выразившись в его способности к подражанию и лишив таким образом твердости.
Он с готовностью примерял маски, чужие судьбы, иные жизни — жизни, в которых он был не жалкой исторической вошью, но главным действующим лицом, колдуном или палачом, рыцарем или купцом, героем или царем, он был центром мира, он был copula mundi—звеном, связующим мир, а не уродом, не сиротой, не бедняком, не отверженным. Он был другим,он был кем угодно, но только не собой, и внутренняя сущность его размягчилась настолько, что сатане — одному из других— не стоило большого труда проникнуть в его душу и исподволь завладеть ею...
Два или три раза Юшка бывал в Угличе, куда ездил с матерью, чтобы повидаться с родственниками.
Однажды ему удалось издали увидеть царевича Дмитрия, который в бешенстве рубил саблей собаку.
Сабя была детская, небольшая, но это было настоящее оружие — по силе и по руке мальчика.
Юшка не знал, чем провинился бедный пес. Первый же удар царевича пришелся по шее собаки, та упала, и тогда Дмитрий, весь перекосившись, весь трясясь, принялся кромсать несчастное животное с таким остервенением, словно перед ним был сам сатана. Пес сучил лапами и дрожал смертной дрожью, капли его крови летели во все стороны, пятная лицо и платье царевича, Дмитрий подпрыгивал и изивался, выкрикивая что-то нечленораздельное, на губах его выступила пена, вокруг стояли люди, но никто не смел приблизиться к мальчику, впавшему в бешенство, чтобы остановить его словом или делом.
И только когда пес, превратившийся в кровавое месиво, перестал подавать всякие признаки жизни, царевич вдруг отбросил саблю, обвел взглядом окружающих, топнул ногой и быстро ушел, подпрыгивая при каждом шаге.
Образ царевича не давал Юшке покоя.
Он снова и снова возвращался к сцене с собакой, снова и снова описывал Дмитрия — его узкое нервное лицо, забрызганное кровью, пену на его губах, дергающийся левый глаз, бессмысленный взгляд, которым он обвел людей, прежде чем уйти со двора, его скачущую походку, запыленные красные сапоги, руки со сбитыми костяшками, и вывод, к которому приходил всякий раз Юшка, становился все более категоричным: «Это не царевич. Царевичи себя так не ведут. Настоящего царевича подменили, чтобы спасти от убийц, подсылаемых Годуновым». И тотчас изображал настоящего царевича — величественная осанка, проницательный взгляд, твердая поступь, скупые жесты — воплощение власти, воли и красоты.
Я с трудом удерживался от смеха, глядя на Юшку и вспоминая Августина, который придумал слово adumbrare – обезьянничанье, произведенное от слова umbra —тень.
Юшка с его грубой фигурой, маленькими глазками и длиннющими руками, Юшка с его чудовищными родинками вполлица, Юшка — ничтожный сын боярский, провинциальный малообразованный дворянин, обреченный на нищету до конца жизни, был жалкой тенью тайной надежды России — царского отпрыска, тенью, пытавшейся вытеснить, заменить собой человека, облеченного in potentia божественной властью, тенью, пытавшейся статьэтим человеком.
Это было смешно и вместе с тем страшно, потому что когда Юшка играл роль царевича, я видел перед собой настоящего сына государя — будущего повелителя народов...
Помню, спустя много лет в Кракове, куда я прибыл по поручению Бориса Годунова, чтобы разузнать о планах Самозванца, готовившегося перейти русскую границу во главе отряда авантюристов, я напомнил Юшке о детских годах, о сыгранных им тогда ролях царя Мельхиора и царевича Дмитрия, и спросил, не боится ли он того мига, когда опустится занавес, и актеру придется снять корону и стать самим собой.
Мы разговаривали без свидетелей, но Юшка огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не подслушивает ли нас кто-нибудь, и, понизив голос, ответил:
- Свободен первый шаг, но мы рабы второго.
И подмигнул мне.
Передо мной был не Юшка, напуганный до смерти возможной карой за участие в заговоре Романовых, не тот юноша, который от страха принял постриг, а потом играл роль монаха в Чудовом монастыре, не беглец, спасавшийся от московских ищеек и лгавший напропалую ради спасения, - передо мной была маска, пустота, ничто, которое готовилось стать всем.
Мы простились, а через несколько дней войска Самозванца вторглись в Россию.
Поначалу всем казалось, что ему не справиться с громадной державой, но воспаленное сознание России приняло его как прирожденного царя, способного избавить ее от неясности, неопределенности, добиться окончательного разрешения всех ее сомнений и болей, и через год в Успенском соборе Кремля архиепископ Арсений Элассонский возложил на его голову корону, и Юшка снова исчез, уступив место Божией милостью царю и самодержцу всея Руси Дмитрию I, государю и великому князю Московскому, Владимирскому, Новгородскому, царю Казанскому, Астраханскому, Сибирскому, государю Псковскому и великому князю Смоленскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятскому, государю и великому князю Нижегородскому, Черниговскому, Рязанскому, Ростовскому, Ярославскому, Белозерскому, Обдорскому, Кондийскому, господину Севера, государю Иверской земли, владыке Третьего Рима, повелителю языков славянских, угрофинских и тюркских, столпу, светочу и оплоту веры, ключнику и постельничему Господа, первому русскому императору, чтобы через год исчезнуть снова...
Роль царя-избавителя стала лучшей в его актерской карьере.
И сегодня, встречая у Евангелиста в рассказе об Иуде слова «вошел в него сатана», я понимаю, что сатана входит в человека так же, как актер — в роль.