Ну и ну, ох уж эти клёцки!

Абрам неспешно гулял по набережной какого-то канала, закатанного в бетон.

Над ним летали чайки. На лавке студенты играли в маджонг.

— Как же это, наверное, тяжело!, – подумал он вслух.

Один из студентов поднял глаза и спросил:

— Будто одеяло заправлять в пододеяльник? Я, кстати, Феофан и цирюльник.

— Будто идти пешком в Абрау-Дюрсо, – ответила ему молодящаяся бабуля, загорающая чуть поодаль.

— Но где же ваши кастаньеты?, – спросил Абрам и закурил сигарету.

Воцарилась томительная тишина. Даже чайки внезапно замолчали и буквально зависли в воздухе.

Бабуля перебирала пальцами тканевую сумку в цветочек и с тревогой глядела вдаль.

Она не знала, что сказать. А там, над крышей кирпичного дома, был, по крайней мере, невыразимой красоты закат.

Из окна, чуть подвинув занавеску, с интересом выглядывала тетя Тамара. На ней был махровый халатик.

— Томочка, милая, ну где же там мои клёцки?, – с нетерпением крикнул ей муж.

Он раскачивался в кресле-качалке, поглаживая французского бульдога.

Супруга не ответила ему. Во дворе рабочие с увлечением пили бражку.

— Я против!, – выпалил один и опрокинул стакан.

– А я противень!, – ответил ему второй и расхохотался, будто он прогуливался в костюме лягушки на фестивале фокусников.

— Вы — надежда страны, – протяжно и грустно заметила Клавдия Лаврентьевна, выгуливающая свою кошечку Франческу.

Франческа уже, было, раскрыла пасть. Она хотела с хозяйкой поспорить, ведь была с ней решительно не согласна, но вспомнила, что склоки — дело пустое.

Да и не хотелось ей под вечер остаться без вискаса.

Вместо этого она только муркнула вот так:

— Мррррмяу!

И легла на травку.

Тамара тихо вздохнула.

— Милый, тебе с майонезом или сметаной?, – спросила она и, задвинув занавеску, пошла на кухню.

— С винным уксусом и тем самым вкусным ликером от Эдмунда, он же еще остался?

— На стакан наберется.