Вы, безусловно, прекрасны, мой милый друг, в чутком стремлении людям нести добро. Тени бредут на завещанный Данте круг, не разбирая, где ад, где огонь, где брод. Точит опасную мысль человек-термит. Чую — однажды и он попадет впросак. С этой минуты на буквы введен лимит. Может, и к лучшему. Тьма развелась писак.
Каждый оттяпать себе норовит кусок, да пожирнее. В мозгах назревает бунт. Я неудачник, и лоб у меня высок. Грабли в восторге — удобнее бить по лбу. Мне пятьдесят, по чутью миллионы лет. Слушаю джаз, пью вино. Не живу силком. Время — оно как заряженный арбалет. Выбор мишени, естественно, за стрелком. Руки небесных стрелков — Иордан и Стикс.
Летом я рыбу ловлю городским котам. А с постамента на ловлю глазеет сфинкс, баловень снов, египтологов, юных дам.
Вы, безусловно, ранимы, мой книжный маг, как и любой устроитель тепличных бурь. Вот и река подо мною течет, нема. Вот из брусчатки каблук выбивает дурь. О, Вы, конечно, прославитесь, дайте срок, если научитесь краткости. Как-то так. Странный удел — умножать энтропию строк и приторговывать судьбами за пятак. Нет, я Вам сильно признателен, гран мерси, но почему дурачок, колокольный звон? Трудно Вам было придумать, что я красив? Плохо Вам было придумать, что я умен? Что́ я скитаюсь по свету, гусей дразня? Буквами сыплю, бросаюсь, реально жесть. Вроде придуман, а значит, и нет меня? Страшную тайну открою теперь — я есть. Грустная рожа моя — не пресветлый лик. Дали хотя бы талант или там, крыло. Правильно, значит, на буквы лимит ввели. Вы бесконечно прекрасны в борьбе со злом. Зло, вероятно, не радо уже само.
Сфинкс говорит: философский такой вопрос.
***
Старый писатель сжигает в печи письмо, думая: надо же, ожил. Каков прохвост. Сфинкс ещё этот, лимиты, алло, гараж.
В окна писателя красками бьёт заря. Кажется, он запланировал доптираж. Кажется, зря запланировал, очень зря. Жалко героя до слёз. Черновик в расход. Новый герой будет сущее волшебство.
Сфинкс коготочком царапает: здесь был кот. Больше не нужно для вечности ничего.
Арт: Владимир Румянцев