Я называл его адиабатическим человеком. Потому как перед уходом в армию прочел об адиабатном двигателе, то есть который без системы охлаждения, все тепловые процессы в нем замкнуты внутри него самого. Но звали его конечно по другому, а называли по кличке все, вплоть до офицеров. Кличка была по фамилии, так что назову я его тут Урукхай, потому что созвучно.
Он был казахом, ростом примерно с полтора метра. И за всю службу он не сказал ни слова, вообще ни одного слова им было не сказано. Он понимал нас, кивал головой когда соглашался или отрицательно качал, когда был против, но добиться от него - "Дежурный по роте! Так точно! Никак нет!", и прочей армейской ерунды было бесполезно. Его били, но не сильно, ввиду слабости общей конституции тела, он не вылезал из нарядов, но слов от него добиться было невозможно. Насколько я понял, он попал в такую агрессивную для него среду, что не нашел иного выхода, как замкнуться в своей скорлупе молчания. Замкнулся он намертво, но я два раза увидел как он выглянул из своей скорлупы.
Случай первый. Зимой мы сильно накосячили всей ротой. До того сильно, что нам объявили "пожар". Это значит вынести все имущество казармы на плац и расставить его там абсолютно так-же. Потом отбивали на плацу до полуночи, то есть объявляли "отбой", потом "подъем". Потом просто били. Последнее было самое тяжелое. Мороз стоял просто трескучий, мы стояли шеренгой, а старшина, уже немолодой прапор пинал нас ногой. Падать было нельзя, тогда начиналось все заново. Я то понимал за что нас учат, потому как сам принимал участие в косяке, но стоять на морозе неподвижно, и ждать удара не самое приятное занятие. И тут Урукхай не выдержал, вышел из строя и под крик прапора, опустив голову, пошел в казарму. Тот орал, что если он не вернется, то мы тут все сдохнем, ну и прочие глупости. Урукхай остановился, поднял голову, посмотрел на нас. Повернулся к нам и пошел назад. Мы ему начали шептать - иди ты обратно, в казарму. Все равно нас он не убьет, мол побоится, а если захочет то не сможет, только дурь выбьет. Тут он остановился, опять поднял голову и мы увидели, что он плачет. Он махнул рукой и ушел в казарму. Потом было опять больно, холодно, тяжело, но как всегда, все это имеет свойство заканчиваться. Когда мы улеглись в свои принесенные койки, по взлётке казармы шмыгнул тенью Урукхай, но никто ему ничего не сказал. Мы или устали слишком, или что-то поняли в этой грёбанной жизни.
Потом Урукхай опять спрятался в свою скорлупу, на долгие месяцы. Так же молча тянул лямку солдатской жизни, не вылазил из нарядов, работал рядом с нами на всяких колхозных полях, частных дачах, базах отдыха. Копал с нами землю, клал плиты и кирпичи в стены. В общем занимался тем, чем занимается солдат в армии. Когда подошел дембель, нас построил наш замполит, вывел Урукхая и сказал - этот солдат уходит завтра, он честно оттянул свою лямку, и ни разу не сказал ни слова. Я хочу чтобы он ушел при параде отсюда. Ему нашли новую форму, обшивали всей ротой эту форму всякой дребеденью, которая считается жутко красивой там. Начистили ему сапоги, и отправили с ним офицера и меня на вокзал, провожать.
Провожать надо было потому, что в городе где стояла часть, всяких военных частей полно, и патрулировался военными город жестко, а бессловесного солдата при параде, раздели и ободрали бы за сутки. Итак стоим мы на перроне вокзала, смотрим вслед уходящим вагонам, я отчаянно завидую ему, уезжающему домой. Тут Урукхай выглядывает в окно и орет на своем казахском, и машет нам руками. Кричит много, чего-то говорит. Я тогда впервые услышал его голос, обычный впрочем голос.
Потом мы идем с офицером обратно в часть. Капитан растроганно говорит - ну вот засранец, заговорил же. Армия она такая, даже из такого дурака человека сделает. А я шел рядом и мычал утвердительно, но думал конечно, что и мне скоро домой. А теперь вспоминаю и думаю, что Урукхай кричал нам? И когда он сбросил свою скорлупу и стал обычным человеком? В вагоне? И вряд-ли армия из него сделала человека, скорее наоборот чуть не испортила, но он нашел способ защиты. Пусть такой.