То, что мы называем «отдыхом» — а если точнее, то вообще индивидуальный ритм смены расслабления и напряжения, — это во многом поведенческие автоматизмы, или, если угодно, «фоновые практики», которые становятся заметными только в случае нарушения поведенческих алгоритмов, когда «что-то пошло не так» и когда непонятно, как поступать в ответ на чьи-то поступки.
Проделаем мысленный эксперимент: представим себе человека, который сидит, например, на стуле. Просто сидит, неподвижная поза. Пусть это будет фотография; и вот вопрос: в момент съемки человек сидит, — будет ли он так же сидеть и дальше? Иными словами: если он ничего не делает — будет ли он ничего не делать и в следующий момент? И если да, то почему?
Например: студент, юноша, день. Если он останется неподвижен, то почему? Усталость, влюбленность, депрессия, лень? Или вот: женщина средних лет, светлый вечер. Ей «просто» хочется ничего не делать или это усталость? Или вот: мужчина и ночь: что это? прокрастинация? Бессонница? Размышление о том, что текущий «рабочий проект» рано или поздно закончится и уже сейчас пора думать о следующем?
Здесь как раз важна объяснительная модель, в силу которой мы на уровне «общего знания», приписываем человеку своего рода «естественное право» ничего не делать, как бы находим оправдание для ничегонеделания.
Вот наш юноша из эксперимента: он ведь студент, днем студенты учатся — почему же он сидит — а выражение лица у него какое? Может, он думает (а это как раз вписывается в «общее знание» о студенте). Вот женщина: для вывода недостаточно информации: где она сидит, как одета, что вокруг, опять же выражение лица. Куда смотрит. А может, это постановочное фото, и ей нужно сидеть в этой позе. Вот мужчина — и снова недостаточно информации: почему не спит, ночь ведь… Впрочем «они сидят, потому что они так хотят» — это тоже может быть достаточным основанием, так сказать, признания права личности вести себя не так, как ожидает общество.
Но возьмем еще раз наших троих персонажей и сменим оптику: теперь мы знаем, что все они — художники. И картина разительно меняется: этого достаточно само по себе, художникам можно «просто сидеть». Не объясняя, почему.
Точно так же можно «просто» сидеть артисту, сумасшедшему, поэту, священнику. Потому, прежде всего, что это внешнее бездействие — признак легитимных, признаваемых обществом, внутренних состояний. Признается, что эти люди — вне схем «массового производства»; это такой «обломок» эпохи романтизма, объясняющий «непостижимостью» природу творчества, чудес и безумия.
И еще раз сменим оптику: дополним наш эксперимент ролями «больших боссов» (руководители корпораций, короли, президенты, военачальники, их дети) — им тоже можно сидеть «без объяснений». Во-первых, потому что «короли не оправдываются», а во-вторых, потому что вместо них работают другие. Еще имеют право «просто сидеть» — заслужившие свой отдых какими-либо подвигами или исключительными поступками.
Они все ничего не делают, потому что свободны от социального принуждения «делать полезное». Полезный труд, полезные образ жизни, еда, секс, разговоры.
Еще раз: свобода. Свобода в личное, заведомо свободное от любой работы время. Свобода ничего не делать. Выключить телефон и лечь на диван.
А теперь смотрим на себя: как часто мы даем себе право реализовать эту свободу? Как часто находим для себя объяснение самому простому и понятному отдыху — ничегонеделанию?
Или нас сразу охватывает тревога и страх? Тоже материал для анализа. Как у тебя с "делать ничего"?