- Нечистые
‘Ходячий мертвец’ может именоваться strigoi или moroi/ muroi. Термином strigoi обозначается ‘живой мертвец’ в облике человека, термином moroi ‘живой мертвец’ в облике животного, чаще всего — черной кошки или козы.
Термин strigoi является дериватом от strigă ‘ведьма, злой дух’ и, вероятно, имеет латинское происхождение — от лат. str¯ıga ‘старая колдунья, ведьма’.
Нужно отметить, что в ряде местностей Румынии термин moroi употребляется для обозначения существа, в которое воплотилась душа младенца, умершего некрещеным.
В Мэлае (Вылча) причиной превращения человека в вампира (после смерти) считалось его рождение «в сорочке» (букв. ‘в шапочке’ — cu tichie). В Половраджь (Горж) те, кто рожден «в сорочке» (cuchitie ‘в шапочке’), также считаются опасными людьми, однако представлений о том, что после смерти им суждено стать вампирами, зафиксировано не было. Поверия об особых свойствах человека, родившегося «в рубашке», сходные с теми, что были зафиксированы в Мэлае, встречаются также у славян, в частности, представление о возможном превращении такого человека в вампира или «мору» известны у сербов и у хорватов в Далмации.
По словам информантов, лицо «живого мертвеца» остается румяным, «красным», как будто кровь продолжает циркулировать в его теле (Мэлая — Вылча, Половраджь — Горж), его рот может быть полон крови (Половраджь — Горж); также он может лежать в гробу, перевернувшись лицом вниз (Мэлая — Вылча, Половраджь — Горж, Мынзэлешть — Бузэу). Считается, что «живой мертвец» может забрать с собой (на тот свет) всех своих родственников (Мэлая — Вылча, Половраджь — Горж) и, по некоторым сведениям, также соседей и даже домашних животных (Мэлая — Вылча). Для того чтобы предотвратить это, нужно вскрыть могилу и забить в сердце предполагаемого «живого мертвеца» гвоздь или иглу (Мэлая — Вылча, Половраджь —Горж [Голант 2008; Голант, Плотникова 2012]).
Известны также «превентивные меры», которые должны препятствовать превращению покойника в «живого мертвеца». В Мэлае (Вылча) с этой целью в гроб могли положить иголку, ветку или шип какого-либо колючего кустарника и девять камешков; в Поноареле (Мехединць) — натереть гроб чесноком или положить в гроб колышек, к которому привязывали коня, «чтобы покойник крутился около могилы и не приходил домой». В Мэлае (Вылча) и Половраджь (Горж) были зафиксированы сведения, согласно которым еще в недавнем прошлом покойнику, который, как считалось, мог стать «вампиром», прокалывали сердце еще перед похоронами [Голант 2008;Boteanu, Borloveanu 2003: 382–383].
- iele (несвятые святые)
В коммуне Половраджь (Горж) была записана информация о том, что в прошлом люди, желавшие уберечь ближних от опасности, увидев место, на котором, по их мнению, побывали «те святые» (красивые, пожирающие солнце и луну) (ale sfinte), отмечали его грудой камней, в середину которой помещали обрубок дерева или крест.
Болезнь, вызванная этими существами, может обозначаться выражением eşti lovit de iele ‘тебя ударили еле (iele)’ — так могли говорить о рассеянном человеке. Считалось, что воздействие этих существ может стать причиной психического расстройства.
- Святки
Так как старожилы считают периодом наибольшей мифологической опасности страшные вечера (время от Нового года до Крещения). Ожидание нечистой силы разлито в самой атмосфере святочной поры. Люди вроде бы шутят, играют, все сугубо несерьезно, ан нет – нервы взвинчены. Две недели от Рождества до Крещения, которые называются Святками, – особенная пора: граница между нашим миром и потусторонним истончается, делается проницаемой, и всякого рода нечистая сила получает более свободный, чем обычно, доступ в людской обиход.
Время между Рождеством (7 января) и Крещением (19 января), когда потусторонние силы и духи предков приходят на землю. Самый конец Святок называется Крещенским вечерком. Разгулявшиеся на земле духи покидают нас. Так бывает и в летний период, около Троицы (иногда это время называют Зелеными Святками). Небо открыто, его обитатели слышат нас и сообщают самую надежную информацию.
Атмосфера святочной поры, может как активизировать бесов в душах людей, так активизирует и творческую мощь – музу, каковая ведь тоже может рассматриваться как некая потусторонняя сила.
В первую очередь отметим шуликунов – сезонных духов, активизирующихся в период от Рождества (Нового года) до Крещения: «Согласно большинству поверий, шуликуны выглядят как маленькие человечки, с кулачок или чуть больше; редко появляются поодиночке, обычно их видят “ватагами”, “артелями”, “толпами”, “скопищами”» [Березович, Виноградова 2012б: 583]. Шуликуны «очень подвижны (бегают по улицам, суетятся, толкаются, мельтешат, скатываются с горок, толпятся возле проруби и на перекрестках дорог); им присущи особые способы передвижения (ездят на конях, “на маленьких лошадках”; в санях или на одном полозе от саней; скачут или летают в железных ступах; скользят по снегу на воловьей шкуре; ездят на горящей печи, на ухвате, сковородке или кочерге)».
- Запрет посещения могил на Алтае
Называемой каранеме, опасной для человека голодной ипостаси умершего. Этот своего рода «остаток» умершего, лишенный его личностных качеств, довольно долгое время сохраняется на могиле человека, готовый пожрать душу любого оказавшегося поблизости живого человека. По этой причине алтайцы традиционно не посещают могилы своих родственников.
В 2012 г. мне пришлось трижды просить своих знакомых теленгитов, молодых людей, остановить машину у старого кладбища. Я не получал никакого ответа, и в результате мне было сказано: «Нельзя! Мы боимся, тебя заберут!»
Ну, это у нас, по-алтайски, говорят – «черти ходят», то есть «дух этого человека ходит».
Существенным моментом является то, что в обоих типах посмертной активности (в сновидениях и наяву) явления шамана часто обладают позитивной функцией для живых людей: от столь статусного покойника прямо ожидают такой активности и помощи живым потомкам. Активность покойника в этом случае не зло, а сигнал для живых, начало коммуникации с ними. В отличие, например, от русских мифологических представлений о приходящем покойнике, чьи действия в итоге опасны и губительны для живого человека, активность покойного шамана у алтайских тюрков является знаком к его становлению в качестве родового/семейного духа-покровителя и/или патрона, духа-наставника живого шамана из этого же рода [Дыренкова 1949: 109, 151; Потапов 1991: 50].
Несмотря на наличие у покойного шамана функции духа-помощника, его захоронение, как и могилы обычных людей, считалось местом пребывания кара-неме, еще более опасной, чем у простого человека. Весьма частотными являются тексты об отдельном от других могил, тайном погребении шамана, такие места (наземного или воздушного захоронения) становились запретными для посещения. Подобные тексты, как и рассказы о наказании человека, оказавшегося у погребения и/или что-то взявшего оттуда, записывались как нами, так и этнографами начала ХХ в. Нам также удалось побывать у одного из таких воздушных шаманских захоронений, сделанном на помосте из жердей в развилке ветвей старой лиственницы. Такие старые, с особенно расположенными толстыми ветвями деревья называются кам тыт – ‘шаман-лиственница’ (алт.). Захоронение относилось, вероятно, к 1940-м гг., на помосте и под деревом мы обнаружили выбеленные человеческие кости и остатки деревянной обечайки бубна. Нам не удалось уговорить кого-то из местных жителей (с. Каспа Шебалинского района Республики Алтай) выступить в качестве проводника, ими было указано лишь направление, и захоронение нам пришлось искать самостоятельно.
- Сохато
Т. Вуканович дает частную характеристику čoxano, исходя из более общего определения вампира: «Вампир, čohano, лампир, лампиер, вукодлак, кудлак, теньц… в представлениях цыган и других балканских народов, – мертвец, в которого спустя 40 дней после его смерти вселяется злой дух, и он ночью покидает могилу, душит людей и скот, сосет их кровь».
čoxano является невидимым для большинства людей, за исключением тех, кто осмелится предпринять для этого определенные манипуляции, и потомков čoxano, родившихся в результате его контакта с живой женщиной. Такой человек обозначается термином dhampir, согласно народным поверьям он способен уничтожить čoxano.
«Нечистыми» покойниками становятся те, чья связь с миром живых не обрывается, и они оказываются между двумя мирами, открывая границу между профанным и сакральным пространствами. Во время обряда перехода эта граница также стирается, но в заключительной стадии обряда она должна вновь быть закрыта, для чего проводятся соответствующие обряды очищения и возвращения в профанный мир. В случае с čoxano погребальный обряд оказывается незавершенным, что требует определенных мер, вплоть до повторного перезахоронения останков.
Как отмечает О.А. Седакова, в славянских верованиях можно выделить понятие «век» «как срок человеческой жизни (неимеющий точного количественного измерения) – время наполненное, близкое к доле, время расходования изначально заложенной жизненной потенции». В результате любой преждевременной смерти образуется остаток неизрасходованной жизненной силы, которая, переносясь в сферу сакрального и действуя оттуда, выступает источником опасности для профанного мира, окружающего человека.
Если предположить, что аналогичная модель представлений имеет место в рассматриваемых цыганских группах, становится понятным, почему умершие преждевременной смертью могут потенциально стать čoxano: ведь последний является персонификацией той самой сакральной силы.
Однако нельзя однозначно утверждать, что такая смерть неизбежно приведет к превращению человека в čoxano, поскольку погребальные обряды исследуемых групп цыган предполагают целый ряд упреждающих ритуалов, основная цель которых в том, чтобы совершить определенные манипуляции с телом покойного и тем самым не допустить возвращения в него остатка «жизненной силы». К таким ритуалам можно отнести отрезание мизинца, связывание ног умершего, повреждение тела металлическими предметами, закрытие отверстий в теле человека (положение монет на веки, затыкание рта) и т.д.
čoxano может представляться как существо, не имеющее тени, так и действующее в образе тени.
- Строительная жертва (почему в храмах есть мощи).
«Законченный» статус жилище приобретает (и космогония оканчивается) посредством жертвы и смерти, что проявляется не только в разных аспектах и на разных этапах погребально-поминального комплекса, но и в других обрядах, в первую очередь строительном. Законченный, пригодный к жизни и крепкий дом, так же как и тело человека, должен иметь душу. Ею и могла стать строительная жертва, которая изменялась во времени от человеческой до животной, а позднее и символической (шерсть животного, зерно, деньги) [Байбурин 1983, 61–71].
Чтобы “сооружение” (дом, храм, техническая постройка и т. п.) сохранилось надолго, оно должно быть одухотворено, т. е. должно получить одновременно и жизнь и душу.
“Перемещение” души возможно лишь при принесении кровавой жертвы» [Элиаде 1994, 42]. «Када-то, кá жуть, дамá строили, так што-то нá да палóжыть. А воны´ <строители> не панимá ли; як пастрóять, а ванó расы´пеца. Им сказá ли: трэ´ба жывóе што замуровá ть. <…> От, кажуть, чья жена пéрва при´де, тýю женý замурýем. <…> А нá да было птицу паймá ть, чи котá, а воны дураки бы´ли, не знá ли» (Зап. от Марии Максимовны Васько, 1920 г. р., с. Барбаров,Мозырский р-н, Гомельская обл. Соб. Г. И.Трубицына. 1983 г.);
«Убирá ють врэ´мья, ложат фундамент <строители знали время>. Да у нучь вазьмэ´ и упадэ´. Им <строителям> трэба замуровá ть чи пи´вня, чи ката» (Зап. от Феклы Филлиповны Серенок, 1910 г. р., с. Барбаров, Мозырский р-н, Гомельская обл. Соб. Г. И. Трубицына. 1983г.).
Необходимая для создания дома смерть могла выражаться в строительном жертвоприношении, либо ее роль исполняла скорая смерть одного из членов семьи в новом жилище, осмысляемая как отсроченная жертва. (М. А. Андрюнина. 2010 г.) [ПМА].
От скорой смерти в новом доме предохранялись и при переходе в него: существовали представления, что всякий, вошедший в новый дом первым, умрет в течение года, поэтому впереди всех впускали кота, символически заменяя им человеческую жертву [Завойко 1914, 178].
В Полесье говорили: «Каб йон исдóх тот кот, а та семья´ жилá ў домý котá. Егó пускáють ў хáту, éсли хáту постáвять, то онá обновúцца — смéрть обязáтельно должнá бы´ти» (Зап. в с. Золотуха, Калинковичский р-н, Гомельская обл. Соб. А. Е. Зайцев. 1983 г.).
К разряду «домовых», «домашних хранителей», старых «предков», по некоторым данным, могли причисляться люди, похороненные в доме [Логинов 1993, 171; Байбурин 1983, 168]. Обычай хоронить умерших на территории дома и усадьбы кое-где сохранялся до недавнего времени, а по сообщениям информантов, в прошлом был широко распространен. Например, в с. Линово (Путивльского р-на Сумской обл.) обычай домашнего погребения сохранялся вплоть до конца XX в. Умерших родственников хоронили в саду, во дворе или на огороде. Среди подобных захоронений преимущественно были могилы маленьких детей, реже — детей 6–7-летнего возраста, а иногда взрослых членов семьи и стариков (в ситуации, если они завещали такой способ погребения) [Толстые 2003, 10–13].
«Давным-давно старых ховали в садку на городi, а дiтей перед крильцем дома. Богато було таких, що у себя ховали» (Перекоповка, ромен., сум.) [Кабакова 1994, 313].
Чаще всего в Полесье похороны на территории дома и усадьбы закреплялись за некрещеными детьми, в редких случаях — за висельниками и утопленниками, то есть именно за той группой умерших, в отношении которой применялись наиболее архаические приемы погребальной и поминальной обрядности. «Никряшёных дятéй на пагóсьти ни харонють. У хáти ямачьку пад святы´ми вы´рують, тáм харóнють» (Зап. в с. Доброводье, Севский р-н, Брянская обл. 1984 г.);
«Найбольше ховáлы пэ´рэд порóгом, шоп пэрэкры´шчывлы их»
Для похорон в доме (чаще всего детей) избирались места под иконами (под святым, красным углом), под печью, в сенях, под порогом. Пространство в углах дома (особенно в покутном), под печью и порогом устойчивую связь с душами предков во всем цикле похоронно-поминальной обрядности. Например, горшок, из которого обмывали умершего хозяина, оставляли на покути, чтобы в доме не переводился домовой (рус.) [Байбурин 1983, 152]. «Хозяин да хозяюшка живет в углу или за занавесками, везде. … Дом охраняет. Кто жил тут — можа душа чья-то, отец, мать, да вот братья» (Зап. в с. Тихманьга, Каргопольский р-н, Архангельская обл. Соб. Ю. В. Варламова, М. Е. Шульгина. 1994 г.).
Практика захоронения умерших под порогами приводила к тому, что данный локус считался местом пребывания их душ и требовал особых правил поведения. В Польше долго сохранялась вера в то, что под порогами изб живут души умерших [Biegeleisen 1929, 131]; на Мазовше старались не выливать воду около дверей или на порог, из опасения облить одного из находящихся под порогом духов, который за это может отомстить. Широко распространен запрет рубить дрова на пороге, чтобы не навредить живущим там домашним духам-охранителям [Плотникова 2009, 176].
Например, на чердаке дома вешали одежду умершего, которая иногда могла восприниматься как субститут его тела и временное вместилище души. В случае перехода дома к новому хозяину эту одежду не снимали, а оставляли на месте до ее полного истления (рус., урал.) [Чагин 1993, 50], точно так же поступали в Белоруссии: «На гóру вешали. <Соб.: И сколько она (одежда покойника) висит?> Покуль само не спортицца» (Зап. от Михаила Яковлевича Лапуцьки, 1938 г. р., с. Прусы, Стародорожский р-н, Минская обл. Соб. А. М. Андрюнина. 2010 г.).
Деды (календарные поминки) (dead). «Ведь в “деды” поминаются не души умерших родных, как можно подумать, а все души свояков, что в этой хате поумирали».
- Разрушение (разбор) части дома при смерти и похоронах.
Здесь мы затронем два типа ритуальных действий: открывание локусов, имеющих символику входов и выходов из дома, осуществляющих связь с окружающим миром, и намеренное нарушение оболочки дома — проламывание потолка, стен или полов.
Во время агонии должна быть открытой печная труба (Гомельская обл.): «Ўжэ´ комин откривáеш, штоб було отчинено, то так вéтер и шмогне у тот комин <душа>» (Зап. от Соломеи Сазоновны Шур, 1896 г. р., с. Стодоличи, Лельчицкий р-н, Гомельская обл. Соб. С. П. Бушкевич. 1984 г.): [Андрюнина 2012]).
Об отходе души говорили: «Пташечка в’iлетела ў комин» (укр. житомир.), «ускочиў котик через окно» (бел. брест.) [Конобродська 2007, 81];
«Потом она умерлá, знать, говорят, на окóшко вы´летела» (Зап. в с. Тихманьга, Каргопольский р-н, Архангельская обл. Соб. Ю. В. Варламова. 1994 г.).
В Польше для облегчения агонии открывали двери и окна «aby dusza łatwiej ewentualnie prędzej wyszła z ciała» (чтобы душа легче и по возможности быстрее вышла из тела).
Особым случаем раскрывания пути для души было проламывание в потолке, в крыше, возле дымохода, в углу, особенно в кутнем углу, в полу, в стене.
..специального отверстия; срывание потолочных балок: «Стенý розбирáють, двэри вчиняют» (Зап. в с. Перга, Олевский р-н, Житомирская обл. Соб. Э. И. Иванчук. 1984 г.) «Рáньше, как не однú сýтки умрáет, рáньше тёсовáя кры´ша былá, дак тесúну отдирáли, чтóбы быстрéе пóмер» (Зап. в с. Тихманьга, Каргопольский р-н, Архангельская обл. Соб. Е. Е. Левкиевская, А. Б. Мороз. 1994 г.) [АЛФ]; чтобы облегчить агонию, срывали несколько досок с потолка и «тлумачаць гэта тым, што душа не можа пакiнуць хату, не можа выйсцi з яе» (бел.) [ППГ, 152].
В полесском селе Журба записан рассказ о том, что во время долгой агонии сама по себе разломилась потолочная балка: «То онá як умирá ла, ця жéньшчина, то когда-то як робы´ли хвартёри, так таки´й, о такúй брус шьтироóхгрáнный черэзо всю´ лэжá ў кварти´ру. То тá я бá ба як умирá ла, так брус лопнуў во тут óколо пэ´чи. <…> А анáшше нэ моглá помэрти´. То там стýллю взяли´ до прорвá лы на пэчé, аэ тоды´ помэрлá » (Зап. в с. Журба, Овручский р-н, Житомирская обл. Соб. А. В. Гура. 1981 г.).
Подобные ритуальные действия нашли отражение и в древнерусских источниках: через пролом выносили тело умершего князя Владимира, разобранные доски крыши оказывались метафорой смерти. «Ночью же межю двема клѣтми проимавше помостъ обертѣвше в коверъ и`, ужи съвѣсиша на землю; възложьше и` на сани, везъше поставиша и` въ святѣй Богородици, юже бѣ създалъ самъ»; «<…> уже дьскы безъ кнѣса в моемъ теремѣ златовръсѣмъ» [Слово о полку Игореве],
Присутствие обычаев разрушения оболочки дома в ситуации смерти у неславянских народов и закрепленность их на синхронном уровне у славян за особой группой умерших (висельниками, колдунами) свидетельствует в пользу их архаики: в отличие от «чистых» умерших, похороны которых регламентировала Церковь, за «заложными» остались другие, древние формы погребальной и поминальной обрядности (в том числе иные локусы погребения (не на кладбище, а в доме, в «природном» пространстве, в лесу возле дорог и др.), обычай бросания на их могилы палок и веток и пр.).
Потолок проламывают чаще всего во время агонии колдунов; это считается особо сильным средством, помогающим им умереть, обеспечивающим нечистым духам и душе «знающего» беспрепятственный путь наружу: «Я знаю, что яны цяжка памираюць, значыць, над печью надо стóллю зарваць. С паталка. Шоб душа скарее вышла» (Зап. от Нины Михайловны Кумагерчик, 1957 г. р., с. Пастовичи, Стародорожский р-н, Минская обл. Соб. М. А. Андрюнина. 2010 г.);
«Дак хто калдуе, дак як памирае, дак не можэт памéрци, так зрываюць паталок в хацэ. Тады ужэ ето яго нечыстая сила выходиць ужэ туды» (Зап. от Таисии Григорьевны Бородич, 1932 г. р., с.Терасполь, Слуцкий р-н, Минская обл. Соб. М. А. Андрюнина. 2010 г.);
«Через двери он не может выйти, яго только нечистые вынесут в потолок» (бел. Витебское Подвинье) [ТМКБ 2, 337];
«Кóли калдунá — прокрýчувалы в потолкý ды´ркы, шоб вылитáлы чóрты з евó» (Зап. в с. Верхние Жары, Брагинский р-н, Гомельская обл. Соб. В. И. Харитонова) [ПА];
«Колдунáм разбирáють кры´шу чэрци» (Туховичи, ляхович., брест.) [БФЭЛА];
«Ну раньше это, знаешь, были колдуны. Когда он плохо умирал — открывали три потолóчины <…>,чтоб дух выходил» (рус. смол.) [СМЭС 2, 14]. Считалось, что если выбить доску в потолке, то из колдуна/колдуньи выйдет нечистый дух (иногда в образе животного), который и не дает человеку умереть: «Это тóко колдуны. Выбивають потолóк. И яны делаются не поймёшь чим: ўстанеть, ковырнётся кверьху ногами и побежала. Собака, обыкновенная собака» (рус. смол.) [Там же, 14–15].
Некоторых покойников (чаще всего «нечистых») выносили из дома не дверями, а через пролом в стене, потолке, заборе, подкоп под порогом или нерегламентированный выход (окно или дымоход).
В этой практике также реализуется идея разрушения дома посредством смерти.
Повесившегося на чердаке вытаскивали из дома через отверстие в крыше (слуховое окно или дымоход), чтобы он не пугал людей (пшемысльский пов.) [ZWAK 1889, 69]; повесившегося в доме выносили через лаз под порогом [Adamowski 1999, 115]; выносить висельника дверями остерегались и вытаскивали его через подкоп под порогом, иначе в хату ударит гром, околицу опустошит градобитье, в этом доме снова кто-нибудь повесится либо умерший будет приходить ночами и пугать [Fischer 1921, 355–356]. В Олонецкой губернии гроб выносили через забор или пролом, через разобранную стену или даже потолок [Байбурин 1993, 113].
Ситуация создания пролома в доме для обеспечения выхода наружу души умершего мифологизировалась в широко распространенных рассказах о смерти «нечистых» покойников. Души висельников, колдунов и пр. вырываются из тела в виде вихря или сильного ветра [Толстая 1999, 167], он срывает крыши домов, выворачивает с корнем деревья, уничтожает сады [Толстая 2008, 392]; при выносе из дома тела колдуна поднимается буря, которая ломает крышу, часть строения: «Як умрэ´ знáхор дак лéжи на пóкути. Вéтир бушýе. Як з хáти <выносят покойника> — так снесé половúну хáти» (Зап. в с. Дяковичи, Житковичский р-н, Гомельская обл. 1983 г.);
«А то тут як старóга вы´нясли з хáты (ен помэ´р), то падняўся бы вúхор, галлé на дрэвах зашумéла, закрутúла. А стары´ займáўся знахóрствам, то ягó чэ´рти праважáли» (Зап. в с. Велута, Лунинецкий р-н, Брестская обл. 1991 г.).
«Уже як унóсяць вúдьму с хаты, бýра вóзьме, мóже крышу зорвáць; стягáе крышу» (Зап. в с. Дяковичи, Житковичский р-н, Гомельская обл. Соб. А. М. Гамбарова. 1983 г.).
- Чёрт слуга (хованець /годованець,/ нэхрист /одамчик)
По карпатским гуцульским поверьям, чертика-слугу можно было вывести из особого куриного яйца, чтобы «выхованный» (т. е. выращенный человеком) дух помогал по хозяйству.
В каждом селе (группе сел) чертей-помощников, которых держат у себя «знающие» люди, называли определенным именем-термином. Ср. следующие контексты (в переводе на русский язык): «У каждого опытного мастера-строителя был свой федя» [Радович, 2008, 259];
«Два мастера, державших у себя каждый своего федю, спорили друг с другом о первенстве в строительном ремесле» [Там же, 260];
Опытные мастера имели связь с фéдьом. Каждый мастер имел своего фéдє. Федьо помогал мастеру строить» [Радович, 2008, 259]. Люди боялись обидеть такого мастера, чтобы тот не наслал на своего обидчика нечистую силу, именуемую федьо: «Если кто обижал мастера, то он насылал на обидчика федє,тобы тот его мучил — и тогда человек, обидевший мастера, заболевал» [Радович, 2008, 259].
«У нас на одной улице два юзика были (у двух разных хозяев)» [Галайчук, 2017, 343].
В русской же демонологии черти-помощники обозначались антропонимами в их прямом значении (как личные имена): «У бабки Фени-то были (три черта-помощника. — Л. В.), так их Гараська, Климка да Трофимка звали» [Черепанова, 1996, 91].
Что касается черта-антипки, то в разных источниках это имя пишется то с большой, то с маленькой буквы, однако основное значение этого термина восстанавливается как: ‘подручные черти сатаны’ [Власова, 1998, 15].
..и сообщается о его функции выступать в роли хованця, т. е. черта-помощника; о его происхождении говорится следующее: антипко (хованець) выклевывается из куриного яйца-сноска, т. е. из аномально маленького яйца без желтка [СУМ, 1, 8]. В одной из быличек, записанных на территории Галичины, излагаются сведения о том, что в городе у «знающих» людей тайно продаются антипки у фльишках (в сосудах), но не каждый решается их купить, потому что надо перед тем отречься от Иисуса Христа и Божьей Матери [Гнатюк, 1912б, 2, № 5].
В другом рассказе под названием «Как парубок повесился из-за антипки» сообщается, что один парень сумел вывести из яйца черта-антипку, но не умел его правильно содержать, и тот довел парня до самоубийства.
Вместе с тем о его происхождении собиратель сообщает, что чертом-антипкой становится душа умершего некрещеного ребенка: «Некрещеный — самый Антипок, “проклятый” (т. е. черт. — Л. В.), поэтому очень боится креста».
Домашний черт-слуга, готовый оказывать человеку услуги на условиях особого договора, но вредящий его душе после смерти человека’ (о духе-обогатителе см. подробнее в [Левкиевская, 1996, 185–212]). В карпато-украинской мифологии происхождение духа-обогатителя объяснялось тем, что умершие некрещеные дети (а также выкидыши или сознательно вытравленные беременными женщинами зародыши) могли при особых обстоятельствах становиться чертями.
Так, судя по изложенным украинским свидетельствам, ключевыми для персонажа по имени антипко являются следующие признаки: во-первых, принадлежность к классу чертей, во-вторых, обитание в доме на правах нечистой силы, обеспечивающей хозяйственное благополучие своего хозяина. Его заводят себе ради неправедного, греховного обогащения лишь те из людей, кто готов совершить кощунственное осквернение христианских святынь и подвергнуть себя и членов своей семьи риску общения с нечистой силой.
Настоящий антúпок — это умерший некрещеный ребенок, свидетельствует о факте распространения вплоть до волынско-житомирского Полесья хорошо известных в карпатоукраинской демонологии представлений о душах мертворожденных детей или выкидышей, которые через семь лет якобы становятся чертями. Считалось, что души некрещеных детей летают по ночам и просят у прохожих «крещения»; услышавший эти крики человек должен был сказать: «Если ты мальчик, будь Иван (или другое имя), если ты девочка, будь Марийка (или другое имя)!».
В Сколевском повете на Львовщине популярными были поверья о том, что когда умирает некрещеный ребенок, то он становится чертом, а через семь лет он приходит под окно своего дома и трижды говорит: «Папа, мама, окрестите меня!»
Имянаречение в традиционной культуре является важнейшим антропогоническим актом, придающим новорожденному статус полноценного человека, ибо младенец до крещения трактовался как чужое, иномирное или демоническое существо [Толстая, 1999, 408]. Эти поверья отразились в русской пословице «Без имени ребенок — чертенок [Даль, 2, 173].
Среди вариантов названий детей, умерших не окрещенными, в Олевском р-не Житомирской обл. зафиксировано выражение «закопане без iм’я ‘похороненный без имени’ [Галайчук, 2016, 188], подтверждающее важность не столько обряда крещения, сколько акта имянаречения. Запрет хоронить мертворожденного ребенка, не дав ему имени, был широко распространен в Полесье [Толстой, Толстая, 1998, 91]. Ср. гомельское свидетельство: «Без имени не хоронят (умершего новорожденного. — Л. В.) <…> Любое имя дают, если маленький помрет» [НДП 2012, 258].
В частности, в районе Вармии и Мазур были записаны сведения о том, что для получения своего «черта на услужении» (называемого в этой традиции kłobuk) люди тайно закапывали под порогом дома тело мертворожденного ребенка, считая, что через семь месяцев или лет его душа явится просить крещения. Если в это мгновение сказать ему: «Будешь клобуком!», то дух превратится в домашнего черта и станет служить хозяину [Pełka, 1987, 142].
А сходный полесский ритуал выкрикивать женское или мужское имя при приближении опасного вихря (якобы способного вызвать разные болезни) исполнялся уже с чисто апотропейными целями — чтобы вихрь не задел. «Когда сильная буря и вихри вот так летят, песок несут, да прямо на тебя летит песок — надо сказать имя женщины или мужика. Любое, какое нравится»
В восточнославянской демонологии в целом такие случаи, когда имя собственное выступает в качестве названия черта (ср. термин антúпка), являются редкостью, тогда как в поверьях и быличках украинских Карпат наблюдается неожиданное «сгущение» подобных номинаций: в бойковских и гуцульских говорах эвфемистической заменой слова «черт» служат следующие мужские имена: антипко, олекса, юрко, панько, андрей, андрейко, антось, мiлько, микита, михасько, федьó, фéдько, петрусь, юзик, iваньцо и др. Все они относятся к такой разновидности чертей, которая в славянской демонологической системе образует класс духов-обогатителей, их происхождение связано с душами умерших некрещеных детей (т. е. не прошедших через обряд имянаречения).
Тайно похороненные выкидыши или погубленные незаконнорожденные дети могут превратиться в нечистую силу, если их не окрестить и не наделить именем. Поэтому считалось необходимым при встрече с летающими по ночам загубленными детскими душами называть их мужскими или женскими именами (например, Адам — Ева) — это облегчило бы им переход на тот свет. Можно предположить, что отмеченная для карпатоукраинской мифологии традиция называть черта мужскими именами связана с обычаем символического имянаречения душ умерших детей ради того, чтобы они смогли обрести покой на том свете, ибо в противном случае безымянные души по прошествии 7–12 лет якобы превращаются в злых духов.
- Вселяющиеся духи
Что же касается демонологических верований и суеверных рассказов, то здесь антропонимические названия фигурируют лишь в ограниченном круге текстов. Например, имена собственные иногда употребляются по отношению к так называемым вселяющимся духам, т. е. к чертям, бесам, «икоткам», «пошибкам», проникающим в тело человека и делающим его больным, припадочным или бесноватым. В этом случае они действительно служат средством антропоморфизации духов.
Согласно русским верхнекамским поверьям, вошедшая в тело человека «икота» — это бестелесное (точнее, незримое) существо со своим личным именем и опытом прошлой жизни, способное разговаривать. Сидя внутри человека, вселившийся дух сообщает, мужчина он или женщина; как попал в человека, чем занимался до того; называет свое имя или этническую принадлежность, а также имя колдуна, наславшего его на человека; объявляет, в кого планирует вселиться после смерти своей «хозяйки»; рассказывает о своих пристрастиях в отношении пищи, напитков и т. п. [Христофорова, 2013, 162–200].
Хотя кликушами бывали по преимуществу женщины, имя вселившейся «икоты» чаще мужское: Василий. По местным поверьям, один человек мог быть носителем одновременно двух чертей: «Говорили, у мамы два чертёнка внутри сидели. Их звали Филарет Васильевич, Миладора Васильевна» [Там же, 171].
По данным из Екатеринославской губ. (ныне Днепропетровская обл.), сидящий в человеке дух сообщает: «Я — Сазон-утопленник и хочу погулять в тебе, а кто меня всадил в тебя, не скажу, не скажу!» [Краинский, 1900, 66].
Считалось, что после смерти человека сидящая в нем «икота» покидает тело умершего и стремится переселиться в новую жертву. Однако она имеет свой ограниченный век существования и если доживает до старости (в теле того или иного человека), то затем уже окончательно идёт в осину, т. е. больше не преследует людей, а поселяется в осиновом дереве [Никитина, 1993, 15].
- Хозяин могил
kæntæ ‘обитатели подземного мира’, отмеченное в выражении narti kæntæ в составе «Narti kænti stæn, somi din kænun». Ср. толкование этой клятвы, предложенное осетинским иранистом Ю.А. Дзиццойты: «Поскольку, однако, осетинки часто клянутся именем своих покойников и поскольку в осетинском языке существует выражение «отправиться к нартам» (то есть «на тот свет»), приведённую фразу можно перевести так: «клянусь именем нартовских покойников» или «клянусь могилами нартов». Слово kæntæ в этом случае следует связать с иран. *kan- ‘копать’.
Следовательно, kæntæ – это «закопанные», «покойники» или «могилы»» [1: 164, 165]. Вторая часть *Кантысар без натяжек отождествляется с осет. sær ‘голова’, ‘личность’, употреблённым как ‘правитель’. Мы получаем гипотетическое сармато-аланское имя демона *Kanti-sar; общая семантика сложения, таким образом, восстанавливается, как «Хозяин могил» или шире – «Подземный хозяин». Разумеется, речь идёт не о хозяине царства мёртвых, так как в мифологии осетин и их предков-алан это была вотчина божества Barastyr (Barastær), а о более мелком персонаже из разряда демонов. Интересны имя владетеля Причерноморской страны в нартовском эпосе Kæntisær, представляющее контаминацию первичного Kæftysær (Кафтисар) с kæntæ ‘обитатели подземного мира’, и вторичная функция Кафтисара как хозяина подземного (загробного) царства или рая [1: 165]. Этот, на первый взгляд, малозначимый факт говорит о допустимости существования клише из kæntæ & sær как аланского имени хозяина могил, образ которого мог войти в славянский фольклор, будучи отождествлённым с близкими ему низшими божествами славянского язычества, которым приписывалась власть над земными недрами и связанными с ними змеями.
Кусочки
Демоны судьбы: три благообразный пожилых женщин, одетых в чёрное или белое (жены-мироносицы?)
Православие как эксперименты над умершими. Их сначала закапывают, потом откапывают и смотрят, что получилось. Называют это "обретение мощей", ищут кандидатов среди необычных, например Матрона Московская. Потом привлекают к ним людей.
Дьявол, заводящий путников на бездорожье, назывался в селах закарпатской Верховины (Межгорский р-н) путник, а как вариант — Олэкса у червоних гачах ‘Олекса в красных штанах’ [Плотникова, 2011, 143].