Шелли, Фет, Коэн как-то выстроились у меня в один ряд. Ассоциативный. Но не только. Вот, допустим:
Перси Биши Шелли
К Джейн
I
Ярко блещут Стожары,
Несказанная в небе сияет
Луна.
Звонко пенье гитары,
Но лишь с голосом Джейн оживает
Струна.
Неба мрак серебристый
Лунно-звездные нежно согрели
Лучи;
Дарит голос твой чистый
Душу струнам, чьи мертвенны трели
В ночи.
II
Звездный свет, замирая,
Хочет видеть луны золотую
Красу;
Лист не дрогнет, вбирая
Гармонических струн неземную
Росу.
Звук летит окрыленный,
Раскрывая в ночное молчанье
Окно,
В этот мир отдаленный,
Где любовь, лунный свет и звучанье -
Одно.
1822
(Перевод А. Спаль)
Джентльмены, они такие: "Тем не менее у Перси Биши Шелли и Эдварда Вильямса были наилучшие дружеские и джентльменские отношения, сохранившиеся до того самого дня, когда они вместе погибли в море во время плавания на небольшой лодке 1 июля 1822 года".
Стихотворение обращено к возлюбленной поэта Джейн Вильямс. Известно, что Перси Биши Шелли и его жена Мэри Шелли встретили Джейн и ее мужа Эдварда Вильямса в Италии, в Пизе в 1821 г., дружили с ними и с Байроном, который также жил в Пизе в то время; последние полтора года жизни любовь Шелли к красивой, музыкальной, полной
веселого жизнерадостного изящества Джейн постепенно возрастала, и он адресовал ей несколько замечательных лирических стихотворений. Гитара, голос, душа Джейн остались жить в его предсмертных стихах, вызванных последней музой поэта. О любви Перси Биши Шелли к Джейн Вильямс знали и ее муж, и его жена. Тем не менее у Перси Биши Шелли и Эдварда Вильямса были наилучшие дружеские и джентльменские отношения, сохранившиеся до того самого дня, когда они вместе погибли в море во время плавания на небольшой лодке 1 июля 1822 года.
Ох.
Percy Bysshe Shelley (1792-1822)
To Jane
The keen stars were twinkling,
And the fair moon was rising among them,
Dear Jane.
The guitar was tinkling,
But the notes were not sweet till you sung them
Again.
As the moon's soft splendour
O'er the faint cold starlight of Heaven
Is thrown,
So your voice most tender
To the strings without soul had then given
Its own.
The stars will awaken,
Though the moon sleep a full hour later
To-night;
No leaf will be shaken
Whilst the dews of your melody scatter
Delight.
Though the sound overpowers,
Sing again, with your dear voice revealing
A tone
Of some world far from ours,
Where music and moonlight and feeling
Are one.
1822
Когда прочитала его, оно мне очень напомнило фетовское, написанное через 55 лет, в 1877:
***
Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали
Лучи у наших ног в гостиной без огней.
Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнию твоей.
Ты пела до зари, в слезах изнемогая,
Что ты одна — любовь, что нет любви иной,
И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой.
И много лет прошло, томительных и скучных,
И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,
И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,
Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь.
Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,
А жизни нет конца, и цели нет иной,
Как только веровать в рыдающие звуки,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой!
И они оба, вместе, уже напомнили "Знаменитый синий плащ" Леонарда Коэна, написанный через 93 года, в 1970-м году.
***
It's four in the morning, the end of December
I'm writing you now just to see if you're better
New York is cold, but I like where I'm living
There's music on Clinton Street all through the evening.
I hear that you're building your little house deep in the desert
You're living for nothing now, I hope you're keeping some kind of record.
Yes, and Jane came by with a lock of your hair
She said that you gave it to her
That night that you planned to go clear
Did you ever go clear?
Ah, the last time we saw you you looked so much older
Your famous blue raincoat was torn at the shoulder
You'd been to the station to meet every train
And you came home without Lili Marlene
And you treated my woman to a flake of your life
And when she came back she was nobody's wife.
Well I see you there with the rose in your teeth
One more thin gypsy thief
Well I see Jane's awake --
She sends her regards.
And what can I tell you my brother, my killer
What can I possibly say?
I guess that I miss you, I guess I forgive you
I'm glad you stood in my way.
If you ever come by here, for Jane or for me
Your enemy is sleeping, and his woman is free.
Yes, and thanks, for the trouble you took from her eyes
I thought it was there for good so I never tried.
And Jane came by with a lock of your hair
She said that you gave it to her
That night that you planned to go clear --
Sincerely, L. Cohen
Три таких разных поэта, не правда ли?