Здравствуйте, друзья. Об этом человеке я уже упоминал в одной из своих прежних публикаций. Меня удивил его фельетон в "Крокодиле" под названием "Сказка магнитной горы", где американский инженер—умница, радеет за порученную ему работу, а начальники строительства Магнитогорского металлургического завода—безответственные головотяпы. Если кого заинтересовало, можете перейти по ссылке:
Не поверил своим глазам. Как такое могли напечатать в 1931 году?
Здесь также есть краткая биография этого человека. Хочу только добавить , что из органов Бельский ушёл, будучи начальником Одесской ЧК, из-за нежелания охотиться на людей, даже если они того заслуживают. Кроме того, даже после ухода из ЧК Яков Моисеевич всегда заступался за людей, незаконно арестованных. На аресты своих друзей-чекистов отреагировал так: "ГУГБ похоже теперь на китайского дракона, который сам себя кусает за хвост".
В "Крокодиле" №23—24 за август 1931 года меня заинтересовал фельетон Бельского "Новое в старом". Он наполнен какой-то мрачной решимостью. Главный герой этого фельетона готов в борьбе с бюрократией идти до конца, буквально биться насмерть. Сам фельетон я предлагаю вашему вниманию:
Новое в старом.
Я встретил сына моего приятеля, Сашу, дней десять назад, на Тверской. У него был совершенно растерянный вид. Галстук был повязан в районе левого уха. Саша был небрит и сер от злости.
—Что с тобой?—спросил я его. —Неприятности по службе? Ошибся на единицу при проверке таблицы выигрышей?
—Хуже,—сказал Саша, не глядя мне в глаза,—гораздо хуже. Меня заел насмерть бюрократизм треста, на котором я работаю.
Он пожал плечами, опустил голову, и его галстук поехал ещё левее, с явной тенденцией сделать полный круг вокруг шеи.
—Я сижу две недели в Москве и не могу попасть на приём к начальнику треста. Я должен был закончить всё в один день. Я летел на самолёте, чтобы сэкономить время, я ворвался в трамвай с передней площадки, притворившись инвалидом. И там, у дверей председателя, вдруг всё рухнуло. Я две недели являюсь туда аккуратно в девять часов, просиживаю до четырёх и ухожу ни с чем. Меня ждёт стройка. Мне нужна только одна часть машины, и из-за неё всё стоит. Сегодня шестнадцатое. Мы должны были пустить цех восмого, а по встречному плану—пятого. Мы должны были получить награду. В газетах были бы наши портреты под заголовком "Страна должна знать своих героев", а теперь мы появимся в отделе "Те, кто срывает производство".
Не закончив фразы, он бросился в толпу и исчез. Я встретил его через два дня. Он был гладко выбрит, и глаза его по обыкновению дышали непобедимой энергией.
—Всё в порядке,—сказал он мне.—Сегодня вечером я уезжаю на стройку. Эта гениальная мысль осенила меня два дня назад, когда мы с тобой разговаривали. Раньше я просил секретаря, и всегда получал один и тот же ответ:"Сейчас нельзя, заседание". Первые два слова были стандартны, третье менялось, в зависимости от его настроения. После встречи с тобой я ворвался прямо в кабинет и рухнул в кресло.
—Придёте завтра!—рявкнул председатель.—Сейчас у меня будет совещание. Уходите.
Но я не двинулся с места.
—Завтра,—сказал я,—я прийти не сумею, потому что буду лежать в морге, а те, которые там лежат, как известно, не ходят. Перед самоубийством я оставлю письмо в шести копиях, как и почему я застрелился. Письмо готово, вот оно. И я прочитал ему:
"Четырнадцать дней суточные по десять рублей—сто сорок.
Четырнадцать дней гостиница по пятнадцать рублей—двести десять.
Два билета туда и обратно—сто двадцать.
Вынужденный простой цеха по вине треста по тысяче пятьсот в день—двадцать одна тысяча.
Гроб тесовый, крашеный суриком с глазетом (я бывший красный партизан)—двести пятьдесят.
Один оркестр музыки—триста.
Кремация моего тела—двести.
Пенсия жене и детям до их совершеннолетия—восемь тысяч.
Итого..."
—Довольно! Где бумажки? Безобразие! Где вы шлялись четырнадцать дней? В следующий раз я вас под суд отдам за волокиту!
Конец цитаты.
На этом всё на сегодня. До свидания, друзья. До встречи на канале.