Илья Ефимович Репин был далёк от политики, и не искал знакомств по партийному признаку. Но невозможно было не заметить в обществе барышень в скромных платьях и, что самое поразительное, стриженых. "Новые люди".
Если поначалу и хотелось посмеяться, то вскоре расхотелось: те нигилистки, с которыми довелось общаться, были умны. Мать будущего художника Серова, например.
Но обществу хотелось именно смеяться. Карикатуры говорят об этом совершенно ясно:
("Фребеличка" - это педагог)
И Репин приводит рассказ о "посвящении в орден нигилисток". Провинциальную поповну спрашивают:
- Отрекаешься ли от старого строя?
- Отрекаюсь.
- Проклинаешь Каткова?*
- Проклинаю.
- Веришь ли в Четвёртый сон Веры Павловны?*
- Верю.
После чего острые ножницы произвели лязг - и пышная коса упала на пол.
***
На достоверности этого рассказа Репин не настаивает - возможно, анекдот.
*Катков - редактор журнала "Русский вестник", травившего нигилистов и вообще все "новые идеи".
*Вера Павловна - из романа Чернышевского "Что делать". Её "четвёртый сон" - утопия о разумной жизни.
А в неопубликованной комедии Л. Толстого "Зараженное семейство" разгневанный помещик вопрошает племянницу-нигилистку:
- Ну, стриженая импаципация, позвольте вас спросить: что, у вашего дяди распутный дом, что ли?
И картина Николая Ярошенко "Курсистка" вызвала отзывы, прямо противоположные.
Вот как высказался об этом полотне Глеб Успенский:
«Таких девушек с книжкой под мышкой, в пледе и мужской круглой шапочке, всякий из нас видал и видит ежедневно и уж много лет подряд… И вот художник, выбирая из всей этой толпы „бегущих с книжками“ одну самую ординарную, обыкновенную фигуру, обставленную самыми ординарными аксессуарами простого платья, пледа, мужской шапочки, подстриженных волос, тонко подмечает и передает вам, „зрителю“, „публике“, самое главное…
Это главное: чисто женские, девичьи черты лица, проникнутые на картине... присутствием юношеской, светлой мысли… Вот это-то изящнейшее, не выдуманное и притом реальнейшее слитие девичьих и юношеских черт в одном лице, в одной фигуре, осененной не женской, не мужской, а „человеческой“ мыслью, сразу освещало, осмысливало и шапочку, и плед, и книжку, и превращало в новый, народившийся, небывалый и светлый образ человеческий».
А некий профессор Цитович, напротив, разразился гневной тирадой:
«Полюбуйтесь же на нее: мужская шляпа, мужской плащ, грязные юбки, оборванное платье, бронзовый или зеленоватый цвет лица, подбородок вперед, в мутных глазах все: бесцельность, усталость, злоба, ненависть, какая-то глубокая ночь с отблеском болотного огня – что это такое? По наружному виду – какой-то гермафродит, по нутру подлинная дочь Каина. Она остригла волосы, и не напрасно: ее мать так метила своих Гапок и Палашек „за грех“… Теперь она одна, с могильным холодом в душе, с гнетущей злобой и тоской в сердце. Ее некому пожалеть, об ней некому помолиться – все бросили. Что ж, быть может, и лучше: когда умрет от родов или тифа, не будет скандала на похоронах».
(Вот он, чисто для сравнения, этот строгий блюститель чужой нравственности:
А ведь боялись "Цитовичи", определённо, боялись. Но чего? Неужели конкуренции? Нет, не только...
Было очевидно - те, кто с таким трудом пробивают себе дорогу в жизни, вот-вот придут к выводу о "неправильности" самой этой жизни.
И даже людям, далёким от революционных устремлений, хотелось выразить своё отношение к явлению, совершенно новому. К женщине, которая ПОЗВОЛИЛА СЕБЕ не притворяться пустым местом в угоду общественному мнению. Иметь умственные интересы, гражданскую позицию, профессию... Репину это определённо нравилось!
Первоначально картина "Не ждали" и была посвящена такой вот женщине - явлению. "Импаципация" вернулась из ссылки - и похоже, родные не знают, как к этому отнестись.
Но нет, Илья Ефимович всё же не стал рисковать, нарываться на критику. Заменил героиню - героем. Всё же мужчина в роли бывшего каторжника - это ... нормальнее.