innuendo

«Жизнь женская, откровенно говоря, скучна. Умной ей быть запрещено, руководящей опасно. Потому она глупая и беспечная. Интересуется мелким и незначимым, решает несущественное. Щебечет там что-то — не разобрать. Да и не важно!

Однако, как часто её «неважное» вертит судьбами мира! Елену «троянскую» оставим — древние греки обчесались! Возьмём что-то поближе, мою соседку, например. Она — типичное парвеню. Не достигла, не сумела, не уродилась — и всё же, в круги прорвалась. Я её знаю сто лет — хотя и не хотелось бы.

И она вечно была такой — манеры, ужимки, словечки. Половину не понимает, другую перевирает. Стыд и смех! Но ей — нипочём. Я отлипла со своими замечаниями на второй неделе знакомства. Тогда, она только въехала в наш «непростой» дом. На третьей я прекратила закатывать глаза. Через месяц смирилась и мне полегчало. Убедить её в чём-то — конец света сотворить! Легче принять её «истины» и сказать себе: «Аня, везде люди живут! Даже то, что в квартире этажом ниже — тоже людь. И не кривись, пожалуйста! И не такое пережимали..»

Следующие двадцать лет она поразила меня свойством внедряться в любую среду. И растворять её до желеобразного. То есть, доводить до съедобного ей. Она таким образом пережёвывала профессуру из третьего подъезда, скуденчество с нашего пятого этажа, прокурорских — из крайней парадной. И всё ей — по! Ни пищеварение не страдало, ни зачатки совести. Народ шарахался и шугался, молва за ней ходила по пятам и жуткая. И все тайно желали ей съезда! Но желать можно чего угодно и на гуще гадать. А она укрепляла брустверы и врастала корнями. В наше тихое сообщество.

Не будь она так откровенно глупа и необразованна, можно было бы вменить «поправки к конституции». Типа, парнокопытные с игуановыми вместе не живут. Позвольте вам съехать, пожалуйста. Но её «жвачность» уже давно перелицевалась в приемлемую скуку и периодическую вежливость. И вроде, с таким анамнезом в бои вступать неприемлемо. Зачем разрушать хрупкое что-то в надежде на неосуществимое ничто. Если бы она ещё замуж вышла! Половина проблем отпала бы автоматически.

Когда её вырывало на скандалы, тихие старушки — медички имперской закалки — шептались на скамейках, в скверике придомовом: «Это у неё мужчины давно нет. Отсюда все тревоги. И повышенный тонус…» «И пониженная ответственность..» — хотелось добавить мне, — «социальная..» Ибо, всё так и было. Она водила знакомых, знакомые хамили жильцам. Околоточный делал вид. Даже ему связываться со вздорной бабой, не знамо какими путями просевшей в приличный дом, виделось не с руки. И я его понимаю! Где, кстати, она трудилась никто не знал. Надеялись — проворуется, сядет.

Когда её забирал «воронок» высыпал во двор весь дом. Всё — не с флагами и транспарантами. Осада «трои» закончилась, вселенная оттаяла и вдохнула с облегчением. Мужики не трезвые появляться перестали. Бабки — земские врачихи — закончили изучать издали все проявления женской скудной личной доли. Тема бытия сменилась — хотя никто уж и не ожидал этого! Единственное, поинтересовались у спеца, прописанного тут же — много ли дают за аналогичную кражу имущества. И опишут ли её — но кровную их! — зону жизнедеятельности за растраты. Юрист торжественно пообещал — не вернётся! И ему сбросились деньгами, чтоб шалаву защищал!

Так как, государственный намекал на «вышку». А народ учёный сердоболен и ничьих погибелей не жаждал. Главное, чтобы не возвратилась!..»