Наутро, после завтрака, настоятель велел собрать для гостей дорожную сумку и кинул в кадило пару угольков.
- Пойдемте, гости дорогие, посмотрим на нашего осужденного. Оно, конечно, на кол сажать в стенах монастыря никого не стану, но процесс раскаяния нужно завершать.
Выйдя во двор, где трое монахов устанавливали свежеоструганный кривоватый кол, настоятель направился к двери, у которой дежурил сторож, тоже из монахов. Анчутка остановился возле кола и поморщился.
- Никакого уважения к правосудию, никакой эстетики. На такой кол червяка насадить стыдно, а у вас живой человек казни дожидается. Между прочим, из проповедников.
- Как осужденный, не изъявлял ли беспокойства? – поинтересовался настоятель у сторожа.
- Никакого, господин настоятель.
- Апелляции, прошения, завещание? – вылез вперед анчутка.
Сторож, перекрестившись, замотал головой.
- Крепкий орешек, - задумчиво резюмировал анчутка.
Отворив дверь в клеть, настоятель остановился на пороге. Проповедник, завидя вошедших, вскочил и затравленным взглядом посмотрел на анчутку. Тот переступил порог и, скрестив лапки на груди, смерил осужденного ледяным взглядом.
- Мы на примерку.
- Какую примерку? – впал в ступор проповедник.
Анчутка с задумчивым видом прошелся взад-вперед по клети, заложив лапки за спину, и остановился возле осужденного.
- Видите ли, любезнейший, посажение на кол требует тщательной подгонки орудия к жертве. Если кол будет широк, вы умрете скорее от солнечного удара, сидя на нем как воробей на пне. Ежели же кол слишком тонок – вы провалитесь, даже не успев осознать происходящего. А так как вы приговорены к раскаянию, мы должны дать вам время подумать.
Анчутка еще раз прошелся по клети и задумчиво посмотрел на проповедника.
- По моим расчетам, раскаяние должно состояться где-то на середине кола, часика через три-четыре.
Проповедник закатил глаза и грохнулся в обморок. Настоятель крякнул, перешагнул через распростертое на полу тело и взял со стоящей табуретки глиняную кружку.
- Не надо водой поливать, - попросил анчутка, - а то будет мокрый, и вызовет у зрителей неуместное сочувствие.
Настоятель хмыкнул и поставил кружку на подоконник.
- Я не поливать, я кружечку приберу. Она хрупкая, ежели снова грохнется – убыток будет хозяйству.
Анчутка посмотрел на настоятеля с уважением.
- Хозяйство вести – не задом трясти.
После дружеского похлопывания анчутки по щекам проповедника, со стороны более походящего на попытку сделать голову немного более плоской, осужденный открыл глаза. Анчутка забрался ему на грудь и покачал перед носом пальцем.
- Хочу сразу предупредить, что попытка улизнуть от правосудия путем сердечных приступов, падучей болезни, временного помешательства и прочих хитростей не имеет никаких шансов. Ежели потребуется, твою душонку мы достанем из-под земли. Так что вставай.
Проповедник с трудом поднялся и сел на кровать, уставившись в одну точку. Анчутка снова походил по клети, ожидая, когда осужденный начнет реагировать на внешние раздражители. Наконец, проповедник икнул и посмотрел на анчутку. Тот подошел осужденному и хмыкнул.
- Комедию устроить решил?
Проповедник отчаянно замотал головой.
- Сомлел…
- Млеть надо было, когда непотребство свое воображал. А у нас серьезное мероприятие с твоим участием. Прошу соответствовать моменту.
Проповедник снова икнул и посмотрел на настоятеля.
- А раскаяние бывает без кола?
Настоятель задумчиво покрутил кадило и покосился на анчутку.
- Ежели чистосердечное, то бывает и без кола. Но к осужденным применяется по отбытию половины срока наказания.
Анчутка кивнул.
- В нашем случае где-то сантиметров через сорок – пятьдесят, стало быть. Если настаиваешь, можем поставить ограничитель.
Проповедник качнулся и бросился на колени перед анчуткой.
- Каюсь, всей душой каюсь, не надо половины, готов примерным трудом чистосердечно, так сказать, с испытательным сроком.
Анчутка исподтишка подмигнул настоятелю.
- Готов публично растолковать братии мерзость своего словоблудия?
Проповедник закивал.
- А также дать клятву чистоты помыслов, обетов молчания, безбрачия, не употребления и не распивания в неположенных местах, не стояния под грузом без каски, не залезания в задницу без смазки… тьфу… последнее в протокол не вносим, неправильно может быть истолковано.
Проповедник истово кивал.
- Ну так пойдем, осужденный, - анчутка жестом показал на дверь. И, повысив голос, добавил, - Руки за спину!!!
***
На помосте, с которого был убран стол, стоял проповедник, опасливо косясь на кол. Один из монахов заботливо приставил к колу лесенку, другой ножиком остругивал верхушку, убирая торчащие щепочки.
Настоятель обвел взглядом двор.
- По решению суда, которое вы вчера зрели, милостивым правосудием осужденный приговорен либо к посажению на кол, либо к раскаянию. И вы, заблудшие овцы, внимайте раскаяние, ибо оно не только чистосердечно, но и бесповоротно. Ибо любой поворот закончится зрелищем печальным, - настоятель выразительно посмотрел на кол.
Проповедник сделал шаг вперед и упал на колени.
- Братья, вводил я в смущение души, а разные органы – во блудняк. И тешил себя мыслями ничтожными, что имею мысленную силу и твердую веру в учение философское паскудника Баки. Каюсь я!!!
Анчутка стоял возле настоятеля и внимательно слушал проповедника. Настоятель, пряча улыбку в бороде, прошептал анчутке на ухо.
- Давненько я не слышал такого искреннего раскаяния.
Анчутка хмыкнул.
- Уверяю, господин настоятель, что если бы он стоял не на помосте, а на лесенке у кола, раскаяние бы было многократно искренней.
Настоятель кивнул.
- Я для сохранения духовности у братии распорядился кол с площади не убирать. Весьма способствует чистоте помыслов.
Анчутка посмотрел на кол и кивнул.
- Да, господин настоятель, пока петух в задницу не клюнет, чесаться не обязательно.