Выдержка из книги З.Прилепина «Есенин: Обещая встречу впереди»
Наконец, Есенин осмысленно вводит Блока в заблуждение, говоря о себе, что «из богатой старообрядческой крестьянской семьи — рязанец».
Правда здесь — только то, что он рязанец.
Зачем Есенину понадобилась мифическая старообрядческая семья — а значит, и
весь род, уходящий в староверство?
Тема эта не случайная и по разряду хулиганских, с примесью весёлого хвастовства, выходок Есенина не проходит.
Основания у есенинского желания быть наследником староверов куда более
глубокие, чем может показаться.
Несколько человек видели, как после Февральской революции и ещё до
Октябрьской всякий раз, приходя в редакцию газеты «Дело народа», Есенин читал книгу Афанасия Щапова «Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII веке и в первой половине XVIII века».
Казалось бы, в редакции обсуждают минувшую революцию и грядущие, не менее важные дела. Зиночка Райх сидит, вся как сиреневый куст. А он — читает. Причём именно эту книгу, а не, скажем, «Капитал» или кипы газет, которые наперебой рассказывают о текущем моменте, в котором не мешало бы разобраться. Нет, ему надо про раскол. Какие ответы он там искал?
Посмотрим для начала на ближайших старших товарищей Есенина того времени.
Что общего у Николая Клюева и Пимена Карпова помимо того, что они сочиняли
стихи и ненавидели западническую интеллигенцию?
Во-первых, они были участниками революционного движения, причём, если Клюев, просидев полгода в тюрьме, непосредственную революционную деятельность оставил, то Карпов продолжал, невзирая ни на что: будучи призванным в армию, организовал в своём пехотном полку сразу несколько революционных ячеек, в результате чего полк в полном составе перешёл на сторону большевистской революции.
Во-вторых, оба вышли из староверческих семей. Клюев носил на груди древлеправославный восьмиконечный крест, отвергнутый патриархом Никоном.
…Церквушка же в заячьей шубе
В сердцах на Никона-кобеля,
От него в заруделом срубе
Завелась скрипучая тля…
Тля, по Клюеву, от Никона! Всё разъела.
«Я не считаю себя православным, — писал Клюев Блоку. — Ненавижу казённого
Бога».
Ключевые слова: не Бога ненавидели, но казённого Бога, маркированного
романовской монархией.
Не здесь ли лежит разгадка столь ретивого участия русских людей в крушении храмов? Оправдания ему мы не ищем, но объяснение должны знать. Перед нами вовсе не атеистический раж — его большевики элементарно не успели привить. Это — давно затаённое недоверие к постылой «казёнщине».
Блок, поговорив с Есениным, записывает в дневнике: «Ненависть к православию».
Едва ли Есенин, пишущий одну за другой христианские поэмы, говорил о своей
ненависти — её не было; скорее, объяснял, отчего так всколыхнулась, казалось бы,
бездвижная Россия.
Попробуем пунктирно наметить некоторые предполагаемые нами ответы.
Масштабы раскола, последовавшего за реформой Никона, были колоссальны, но
едва ли в полной мере осознаны государством и просвещённой частью общества.
За два с половиной века с момента раскола даже приблизительная статистика по количеству старообрядцев не была собрана, не классифицированы и не изучены разнообразные религиозные секты, в том числе староверческие.
Житие протопопа Аввакума прочли, но почти никто не задумался о многих иных
вещах, происходивших в то время.
Здесь вновь возникает фигура Степана Разина.
Сам он был терпим к любому вероисповеданию и при возможности поставил бы на Никона. Разин, скорее всего, писал ему в ссылку и предлагал выступить заедино. Но характерно, что разинский бунт поддержали многие священники, не признавшие
реформ Никона, а старообрядцы составляли заметную часть восставших. Так, сопровождавший Разина в походе священник Никифор Иванов придерживался именно старого обряда.
Но, самое главное, — стоило бы задуматься, отчего после поражения разинского восстания «бунташные» казаки его в большом количестве бежали в Соловецкий монастырь, где иноки, не признавшие реформ Никона, уже два года сидели в осаде. Разинцы держали с ними оборону ещё шесть лет, пока монастырь не заняли государевы стрельцы.
Царь Алексей Михайлович сумел подавить разинский бунт, но умер в неполных 47
лет, за неделю до взятия монастыря, где были забиты камнями все упрямые старцы и вольные казаки. Смерть его воспринималась как знак свыше и наказание Господне: порушил веру истинную в обители — исчезни сам, да будешь проклят со всем твоим семенем!
В этом контексте путешествие Есенина после революции именно на Соловки — в
монастырь, известный восьмилетним староверческим осадным сидением, —
приобретает новый смысл. Мало ли в России обителей? Но он поехал именно туда. С тех пор как бабка водила его в детстве по монастырям, сам он никаких святых мест не посещал. Более того, после Соловков он ни в одном монастыре больше не побывает.
Соловецкий монастырь ещё во время осады повлиял на религиозную
радикализацию Русского Севера, и влияние это за 250 лет не угасло.
Ещё в юности, до революционной деятельности и сочинительства, Клюев был послушником в Соловецком монастыре, и его выбор тоже кажется не случайным. И хотя там уже служили по новому канону, именно оттуда Клюев вынес желание поломать существующую государственность.
Есенинская поездка к Соловкам — это тайное желание отыскать и услышать самые древние ответы на вопрос, насколько грядущая революционная новь укоренена в русском прошлом.
Следующий после Разина атаман, поднявший бунт, — Кондратий Булавин,
пошедший против Петра Великого, — имел в ближайших соратниках атамана Игната
Некрасу (Некрасова), по сути, старообрядческого вождя, который после поражения восстания в 1708 году увёл казаков на Кубань, бывшую тогда под Крымским ханством, и основал там староверскую казачью республику.
Емельян Пугачёв, бунтовавший сто с лишним лет спустя после Разина, —
продолжение всё той же истории. Есть мнение, имеющее под собой основания, что Пугачёв изначально был «проектом» староверов и они «вели» его, имея
далекоидущие планы. В своих манифестах Пугачёв сулил старообрядцам «бороду и
крест», то есть полное восстановление в правах. Неоднократно наведываясь к
влиятельным старообрядцам, он получал от них щедрые вспоможения. Тема эта
многие годы либо замалчивалась, либо не получала должного освещения. Но ведь
старообрядческое участие было одним из важнейших приводных механизмов
бунта, пусть не единственным, но крайне действенным.
В пугачёвщине участвовали сотни тысяч человек. Екатерина Великая, чьи
полководцы побеждали всех и вся, вдруг обрела почти необоримую беду в
собственном государстве. За несколько лет, потраченных на истребление
пугачёвщины, несокрушимая Россия могла задавить едва ли не любую мировую державу.
В чём же дело?
По итогам раскола огромные массы русского населения перестали воспринимать власть и Церковь в качестве легитимных институтов.
Учение Маркса получило в России такие невиданные всходы вовсе не в силу
необычайной предприимчивости Ленина и компании. Причины надо искать куда
глубже.
Мы привыкли к не лишённой стройности ленинской логике: декабристы разбудили
Герцена, Герцен — народовольцев, а те передали дух освобождения большевикам; однако здесь имеет место дворянская заданность: да простит нас Владимир Ильич, куда в этой цепочке подевался народ?
Русского мужика качнул раскол. И волна эта, набирая мощь, захлестнула два
последующих столетия.
В центральных чернозёмных губерниях, откуда Есенин и происходил,
старообрядческое движение в силу объективных причин было распространено слабо: туда легко могли дотянуться руки государства. Основными местами расселения старообрядцев стали Север, Поволжье, Урал.
Писатель и большевик Павел Бажов, будущий создатель цикла великих уральских сказов «Малахитовая шкатулка», в отличной повести «За советскую правду», используя личный опыт, описывает, как искавший себе хоть какую-то работу в уральской глуши учитель оказывается в истово соблюдающей обряды старообрядческой деревне. Местные мужики по собственному почину создаютпартизанский отряд и при первом продвижении красных начинают войну в
белогвардейских тылах.
Если брать других принявших революцию товарищей Есенина, то можно отметить:
Орешин — поволжский, из Саратова, Ганин — вологодский. О староверческих
корнях этих поэтов неизвестно, однако никакого тяготения к официальной Церкви ни у первого, ни у второго не просматривалось, зато радость от крушения монархии была такова, как будто больше двухсот лет её копили.
Был ещё писатель Алексей Чапыгин, также принявший революцию, тогда очень близкий Есенину, «…сродник наш Чапыгин / Певуч как снег и дол», — пишет Есенин в знаковом стихотворении 1917 года с говорящим названием «О Русь, взмахни крылами…».
Чапыгин происходил из той же Олонецкой губернии, что и Клюев. Говорить о его
староверческом воспитании не приходится: мать умерла рано, отец был старым николаевским солдатом, в 13 лет Чапыгина увезли в город; но среда, окружавшая его в детстве, всё-таки была старообрядческая, и тема старой русской веры для этого писателя оказалась весьма значимой.
История тверского уроженца Сергея Клычкова — точь-в-точь клюевская и
карповская: воспитывавшие его дед и бабушка были старообрядцы, внук же сначала пошёл в революционеры. В 1905-м после боёв на Красной Пресне Клычков вполне мог угодить на каторгу, но стал поэтом, а следом, как все вышеназванные, принял большевиков.
Эта вот староверческая подкладка, что-то вроде очнувшейся родовой прапамяти, —
ещё одно отличие, сыгравшее свою роль, когда в художественной среде одни
революцию приняли, а другие — нет. Едва ли возможно подозревать наличие в роду
старообрядцев у подавляющего большинства петроградской аристократии,
интеллигенции и богемы — при всём том, что многие из них были увлечены
религиозными сектами, писали и говорили об этом.
Однако писатель Михаил Пришвин по поводу религиозных исканий интеллигенции весьма жёстко заметил, что она взяла у народа религию «напрокат».
Осталось добавить, что сам Пришвин вырос в старообрядческой среде, тоже
участвовал в революционном движении и, как многие вышеупомянутые, за это
отсидел. В 1917 году, как мы помним, он пришёл к «скифству». Смысл революции
осознавал мучительно, но в итоге принял её как мало кто другой — на поистине
глубинном уровне.
История эта, безусловно, литераторами не ограничивалась — загребать нужно
максимально широко.
Промышленный расцвет в России вызвал массовое вовлечение выходцев из
старообрядческих семей сначала в производственную жизнь, а следом и в
революционную работу.
Сначала тысячи, потом десятки тысяч, следом миллионы старообрядцев пришли на заводы и фабрики по всей стране.
К моменту революции лишь 15 процентов членов партии большевиков было
крестьянского происхождения, 52 процента — рабочие.
Большевик, вышедший из старообрядческой семьи или попавший под влияние этой среды, — один из самых распространённых типажей в постреволюционной литературе. Он, естественно, не выдуман, а взят непосредственно из жизни.
В старообрядческих семьях выросли многие видные большевики: Виктор Ногин, Николай Шверник, Александр Шляпников, Николай Булганин, наконец, Михаил Калинин.
Ближайший знакомый Есенина — отсидевший два года в царских тюрьмах
большевик-подпольщик Георгий Устинов — также выходец из староверов: отец его
жил в деревне Гордеево Семёновского уезда Нижегородской губернии.
Характерно, что несколько позже «дедушка Калинин» порекомендует советскому писателю Фёдору Гладкову написать книгу о староверах — «неутомимых бунтарях». Добавим, что сам Гладков, один из зачинателей советской прозы, вырос в старообрядческой среде…
Зачем в 1918 году Есенин вдруг рассказывает про богатую старообрядческую семью? Почему он не говорит Блоку о своём участии в большевистской работе в
1914-м? Почему не про филёров вспоминает и не про то, как по крышам убегал от жандармов?
А потому что знал о корневой системе революции.
Говоря о раскольничьих корнях, Есенин чувствовал причастность к революции
больше, чем если бы вспоминал о филёрах и слежке.
Тогда эта связь была очевидной настолько, что не нуждалась в проговаривании.
В маленькой революционной поэме «Отчарь» Есенин прямо объявляет:
…Заря — как волчиха
С осклабленным ртом;
Но гонишь ты лихо
Двуперстным крестом…
В первом стихотворении цикла о Ленине, написанном в 1918 году, в первой же
строке Клюев сообщает: «Есть в Ленине керженский дух…» (керженские леса были традиционным местом расселения старообрядцев).
Блоку не нужно было ничего объяснять. В поэме «Двенадцать», в последней её
строке, красноармейцев ведёт «Исус Христос». Используется староверческое
написание имени Сына Божия, равно как в готовящемся в том же месяце к изданию
отдельной книжечкой стихотворении Есенина «Исус Младенец». Равно как в поэме Петра Орешина «Крестный путь».
В самом широком смысле причастность к староверам на тот момент уже не имела
принципиального отношения к обрядовой стороне: к написанию имени Христа,
двуперстному или троеперстному крестному знамению. Из категорий духовного быта всё это перешло в разряд символов.
Здесь иное: крестьянские (и не только) литераторы приняли от старообрядчества
мечту о возвращении народной справедливости, оттого что прежняя власть служила Антихристу.
Вышесказанное можно так или иначе применять и к огромным массам русских
людей из старообрядческой среды, пришедших к большевизму. Чаще всего они были уже далеки от религии; но сама по себе протестная среда, взрастившая их, продиктовала им нацеленность на бунт. Теперь они оперировали понятиями не
религиозными, а социальными, но это сути не меняет.
Позже русскую национальную революцию насильно поженили с Марксом, пьяной
матроснёй, еврейским комиссаром и латышским стрелком.
Все перечисленные, спору нет, поучаствовали в тех событиях, но истоки революции куда серьёзнее укоренены в национальной русской истории и национальном русском характере, чем иным хотелось бы думать.
Когда Есенин возьмётся в 1921 году за «Пугачёва», он будет отлично понимать, о
чём ведёт речь.
Легенда о старообрядчестве Есенина, которая имела хождение и среди самих
старообрядцев (в частности, об этом говорил И.Н.Заволоко), находит
опровержение у Прилепина и в другом месте его книги, где рассказывается о
деде поэта по материнской линии – Фёдоре Андреевиче Титове:
В доме Фёдора Андреевича во весь красный угол — десять икон: Божия Матерь Казанская, Тихвинская, Иверская, Неопалимая Купина, Николай-угодник,
преподобный Серафим Саровский, венчальные иконы.
В праздники все, и Сергей среди прочих домочадцев, по указу деда вместе
молились. Прикажет: «На молитву» — и первый на колени.
Крестился троеперстием.
#есенин #прилепин #блок #старообрядчество #старообрядцы #православие #старыйобряд #революция