Автор Геннадий Перминов
...- Вон оно ка-а-к! - негромко протянул потрясенный Василий Николаевич. – Господи, целых двадцать пять лет жизни насмарку! - обхватив голову руками, прохрипел он. – А Сенька? Ему-то это зачем? Ведь он же мне брат единокровный! - он с тоской смотрел, как молодой корреспондент достал из портфеля бутылку водки. – Что же я натворил?! - он обхватил голову руками и зарыдал, затрясся в беззвучном плаче.
- Семен тоже любил Марью, - тихо ответил Владимир. – А любовь – это очень жесткая и порой очень непредсказуемая штука, - мудро и не совсем понятно изъяснился Бойков. – Ну, Василий Николаевич, теперь ваша очередь рассказать, что с вами случилось, - он плеснул в граненые стаканы понемногу водки. Морозов молча, с остановившимся взглядом, дополнил свой стакан до краев и, выпив залпом, начал говорить:
- Прости, но я буду говорить по-простому, - он залпом выпил стакан и сразу, не спрашивая разрешения, вновь наполнил его. – Как пацан на исповеди, - Василий Николаевич покачал головой и тяжело вздохнул. – Никогда и никому я про это не рассказывал, - его речь, доселе, немного шепелявая и бессвязная, становилась более понятной и отчетливой. – Про войну я тебе рассказывать особо не буду, про нее, проклятую и так сказано очень много, а придумано и того больше. Обскажу только последний бой после того, как я письмо то проклятущее от Сеньки получил, - он говорил тихо и горестно, бесцельно крутя и разминая огрубелыми пальцами сигарету.
Бойков неумело зажег спичку и протянул дрожащий язычок пламени к искомканному кончику сигареты. Василий Николаевич жадно затянулся и выпустил тугую струю дыма.
- Тебе известно, что у меня было тяжелое ранение? – негромко произнес Морозов и бросил взгляд на корреспондента. – Так вот, - продолжал он, когда увидел, что Бойков утвердительно кивнул головой. – Честно и справно служил я в пехоте, дослужился до сержанта, имею орден, две медали, так что краснеть за меня никому не придется. А в соседней роте земляк мой служил из соседней деревни. Мы с ним вместе призывались и бок о бок прошли через весь военный ад. А землякам, да на войне, сам Бог велел последним куском делиться. Так и у нас с Иваном, так земляка звали, было. Когда полк на отдых да на переформирование отводили в тыл, он частенько забегал, письма читали, мечтали о том, какая счастливая жизнь будет после войны. Ванька - тот женатый был, про жену рассказывал, про сыночка своего, который родился как раз 22 июня 1941 года. Ну, а я ему, конечное дело, про Машу все уши прожужжал. Уже последняя зима кончалась военная, как пришел ко мне землячок мой мрачнее тучи.
- Марьюшку-то вся округа знала, что уж тут про соседнюю деревню говорить, - после недолгого молчания продолжал он. - Пришел Ванюшка и сует мне письмецо из дома, а сам в сторонку отошел. Читаю я, не пойму ничего. Маша, моя Машенька ушла из нашего дома и живет с пастухом – это жена его пишет. Не поверил я, потряс головой и снова перечитал эти страшные строки. Точно. Машка и Матвей. Живут вместе в Матвеевом доме. Стиснул я зубы и затаил страшную злобу. Думаю, ежели Господу будет угодно домой меня живым вернуть, убью обоих, на хрен! А в душе всё одно, надежда теплится. Может, ошиблась Иванова женка, спутала с кем-нибудь? Машка, она ведь не такая, она честная и надежная. А тут через неделю и от Сеньки письмишко принесли. Точно! Всё подтвердилось. И он о Машкиной измене, почитай, слово в слово написал. Тут я озверел по-настоящему, враз исхудал, с лица потемнел и разговаривать почти перестал, все планы о мести неверной Машке вынашивал.
- В начале марта этот было, да, точно, - Василий Николаевич задумчиво прищурил глаза. – Мы уже по Германии шли, и не помню, под какой-то деревенькой стояли. Снег сошел, так, в оврагах да в перелесках кое-где остался. Солнышко пригревает, благодать! А тут ракета красная - наступление. Мы ведь тогда шквалом по земле немецкой шли, долго нигде не засиживались. Вот и сейчас наступали танковым десантом, танки прикрывали от немецких фаустпатронщиков. Они, лиходеи этакие, вырывали себе норы, небольшие окопчики и затаивались там. Когда танк проезжал, выскакивали и стреляли в топливные баки. Взрыв, и машина выходила из строя. Бегу я по полю с автоматом, а тута у обогнавшего меня танка люк распахивается и оттуда механик кричит, прыгай, мол, пехота! Я с ходу прыг на броню и еду себе барином. Вот тут всё и произошло. Напоролся наш танк на противотанковую мину. Мало того, что взорвались бензобаки, так еще и весь боезапас сдетонировал в машине, и четыре снарядных ящика, что сбоку были привязаны, тоже рванули. Вот, так-то, братец, - Василий Николаевич горестно выдохнул. – Как я живой остался, до сих пор удивляюсь. Это Бог меня наказал за мысли мои греховные. Не держи обиды на ближнего, пока в истине не разберешься! - он криво усмехнулся и снова закурил. – Это не я сказал – народ так говорит.
- В себя я пришел в нашем полковом медсанбате. Слышу, плачет кто-то, убивается, как по покойнику. Глаз открываю, Оленька возле меня сидит, санинструктор наш. Васька, говорит, а на тебя уже похоронную бумагу домой отправили, так что жить ты теперь до ста лет будешь. Надо ведь, а мы тебя уже похоронили. Выслушал я это и снова сознание потерял.
- Окончательно очнулся я уже в госпитале, в Омске. Лежу, как ребенок, весь бинтами перевязанный. Мало, что обгорел я сильно, так еще и в ледяной воде провалялся, покуда меня саперы нашли. Глаз-то один у меня целый остался, незабинтованный, да и слышу вроде неплохо. Ну, сам себе думаю, жив - и то хорошо. Так вот куклой перемотанной и недвижимой два месяца и пролежал, а здесь война-то закончилась. Как-то на утреннем обходе слышу, врачи меж собой переговариваются, про меня говорят. Тута я уши и навострил.
- Жалко парня, молодой еще, а детишек у него не будет – это сказал самый главный у них, что ближе всех к моей кровати стоял. – Шутка ли, три дня в болоте, в ледяной воде без сознания пролежал. После перенесенного переохлаждения, застудил он, я то есть, детородные функции, - Василий Николаевич угрюмо потупился. – Сколь годов прошло, а словечко это мудреное до сей поры помню! «С бабой-то, - доктор этот заглавный говорит, - с бабой-то он спать сможет, а вот детишек у него не будет. Никогда!».
Здесь я еще раз в мудрости людской убедился. Сперва-то я хотел домой ехать, с Машкой да с Матвейкой разобраться. Убить бы, конечное дело, не убил, а поколотил бы обоих. А там - пусть живут, как хотят. Может и простил бы Машку-то. Баба, что с нее взять?! Может и срослось бы у нас, а тут, куда я поеду, кому я нужен? Марья – женщина, ей детей надо рожать и растить, а с меня какой толк? Вот тогда и попросил я соседа, что в палате со мной рядышком лежал, чтобы он письмо Марье написал о том, что погиб я и пусть живет, как знает, - Василий Николаевич замолчал, а Бойков, поняв его молчание по-своему, вытащил из портфеля вторую бутылку водки и разлил жидкость по стаканам.
- Ты знаешь, как письмо это санитарочка отправила, мне гораздо легче на душе стало, - Морозов выпил залпом свой стакан и аппетитно захрустел соленым огурцом. - Исчезла неуверенность, неопределенность. Лежу и думаю, а ведь надо дальше жить. Мне всего 22 годочка в ту пору было, а мужику никак нельзя без бабы. Сопьется и сгинет, - уверенно подытожил он.
- Стал я присматриваться к медсестрам, подбирать себе подходящую. Парень-то я видный был в ту пору, а что рожа обгорела, так это беда невеликая. В ту тяжелую пору на мужиков большой спрос был. Ну и приметил я одну санитарку, скромную и молчаливую Катерину, что в госпитале за мной пуще всех ухаживала. От соседей по палате узнал, что деревенская она, из староверческого скита, что, когда в город, в люди подалась, батюшка ейный наложил на нее проклятье, анафему по-нашенски, и стала она одинокая, как и я. Стал ей разные знаки внимания, то, сё, гляжу и она на меня стала по-другому поглядывать. Я ведь тогда тяжелый был, неходячий, так она частенько возле моей кровати сидела, правда, больше молчала, слушала, как я соловьем заливаюсь. Прошло почти два года, и меня стали готовить к выписке. Подходит она как-то ко мне вечерком и говорит, потихоньку, мол, так и так, предлагаю тебе со мной поехать, в деревню нашу. Любви особой, говорит, я тебе не обещаю, не обучена я этому делу, а уход и заботу обеспечу. Думал я недолго и согласился почти сразу. А что мне оставалось делать? – оправдываясь, он виновато посмотрел на Бойкова. – Домой-то, после слов заглавного врача мне путь был заказан!
- А может быть это врачебная ошибка, насчет того, насчет вашего… Насчет вашей мужской болезни, - молодой корреспондент запутался и покраснел. – Вы не пробовали с Катериной? – с трудом выдавил он.
- Ни разу, - твердо ответил Морозов. – Когда мы приехали в ее родительский дом, я, было, поначалу попытался ее обнять, приласкать. Куда там! Шарахнулась от меня, в угол забилась и диким зверьком на меня оттуда выглядывает. «Ежели еще раз попытаешься, - шипела Катерина, - я тебя ночью убью». Я сказала, говорит, что любить тебя не смогу и точка. После, как отошла маленько, объяснила она мне, что её вера не позволяет в постель ложиться с кем попало, то есть только после родительского благословения и то с ихними мужиками. Выходит, что проверять свою мужицкую силу мне было не на ком, - Василий Николаевич криво усмехнулся и закурил. – А потом мы в Торфяный переехали, Катерина пошла на завод, а мне положили пенсию как участнику и инвалиду войны. Тем и жили, а что там тебе людишки наболтали, пускай это на их совести будет. А в последние годы, смотрю, моя Катерина худеть начала и лицом меняться. Плачет ночами, молитвы читает, и разговаривать со мной почти перестала. Я сперва не понимал, в чем тут дело, а потом догадался, что мужик ей нужен, нормальный и здоровый мужик, от которого бы она нарожала ребятишек. А не я, мало того, что к этому делу неспособный, так еще и человек не из ее круга. И почувствовал я перед Катериной вину великую, чую, что своей жизнью на этом свете я только ей обязан, а через меня и она страдания принимает. А знаешь, как это плохо, жить с постоянным ощущением вины перед кем-то? Начал пить. Сперва помаленьку, а потом – все сильнее. А по пьянке стал злобу на Катерине вымещать за жизнь мою, да и её тоже, несложившуюся. А она-то причем? Душой, сердцем-то я понимаю, что она хочет, и хотела, как лучше, а я, как выпью, у меня в глазах только Марья, Машенька моя стоит, - Василий Николаевич вздохнул и тоскливо посмотрел на бутылку водки, сиротливо стоявшую на столе.
- А вы не думали о том, чтобы вернуться к Марье Владимировне? - Бойков понимающе смотрел на сидящего перед ним сгорбленного не старого еще мужчину.
- Постоянно об этом думаю, - глухо признался Морозов. – А как? С какими глазами я вернусь и что я ей скажу? Здравствуй, дорогая, я к тебе вернулся? Это только в песне легко поётся, а в жизни все по-другому. Спросит она меня, мол, где ты был столько времени? Почему не приехал? Почему поверил сплетням и наговорам? Почему мне пришлось рожать детей от чужого мужчины? Мне нечего ей ответить, понимаешь, товарищ корреспондент, нечего! Я виноват перед ней со всех сторон! – Василий Николаевич, не замечая этого, почти кричал, ожесточенно размахивая руками перед носом молчаливо сидевшего Бойкова. – Как жить теперь – не знаю. И здесь оставаться - душа не лежит, а туда, к Маше вернуться – совесть не позволяет, - он понуро склонил седую голову.
- Никогда не поздно начать новую жизнь, - Владимир с трудом перебил отчаянную словесную тираду собеседника. – Может, попробуете? – он с надеждой посмотрел на Морозова, который, втянув голову в плечи, тупо смотрел в одну точку.
- Думаешь, получится? – тот тряхнул головой, с мольбой глядя на корреспондента. – Я ведь люблю Машу, люблю больше жизни! Не поверишь, меня Катерина два раза из петли вытаскивала, - он обреченно вздохнул. – Может, и правда, стоит попробовать? Ведь повинную голову меч не сечет?
- Марья Владимировна обязательно поймет и простит! – уверенно и твердо отозвался Бойков. – Она очень порядочная и умная женщина, - уверенно добавил он. – А как вы намереваетесь поступить с Катериной? Что она подумает? Ведь, судя по вашим словам, она из-за вас поломала свою жизнь?
- Катерина… - Морозов немного замялся. – Ей будет легче. Всем будет легче! – он ясным и осознанным взглядом посмотрел на Бойкова. – Я напишу ей записку, - он протянул руку и достал из небольшого шкафчика тетрадку и огрызок карандаша. - Спасибо тебе, Владимир! – глаза его повлажнели, и он крепко стиснул ладонь корреспондента.
- Мне-то за что? – удивился Владимир.
- За то, что вернул меня к жизни и заставил поверить в себя, в то, что еще не все потеряно. Машка, Машенька ты моя! - счастливо улыбаясь, произнёс он, склоняясь над тетрадью.
- А где сейчас Катерина?
- На пожарище пошла, помолиться своим головешкам. Она каждый день туда ходит, а домой возвращается только под вечер, - Морозов оторвался от листка, на котором он, Бойков прекрасно это видел, написал всего одно слово.
- Всё, - облегченно выдохнул Морозов. – Сейчас переоденусь, возьму документы и я готов, - он поднялся и вышел, а корреспондент искоса глянул в раскрытую тетрадь.
«Прости!» – единственное слово, которое было выведено твердым и уверенным почерком. И все!
Окончание следует...