Никто не был застрахован от расставаний – в том числе и Марина, которая наивно полагала, что их с Алексеем союз будет длиться как минимум сто лет. Но где-то между пятью или шестью годами совместной жизни их отношения пошатнул неминуемый для таких пар кризис; ссоры и невысказанные обиды нарастали как снежный ком, подводя к расколу. Решение о разрыве оба приняли смиренно, как неизбежное – стараясь бесконфликтно, за завтраком. Марина стеклянным взглядом обводила тогда их уютно обставленную кухню, останавливаясь на украшенной магнитами вытяжке, привезенными из разных путешествий. Марина, уходя с чемоданами и разбитым сердцем, думала: лучше б пострадали в итоге оставшиеся целыми тарелки, чем она.
Тот год выдался тяжелым – Марина буквально собирала себя по кусочкам. Она ненавидела свою работу, но при этом нагружала себя ею, проводя выходные за написанием отчета или за подготовкой к защите очередного проекта. Она теряла интерес к любому занятию, за которое бралась: будь то выпечка или альпинизм, навязанный другом-спортсменом. Она находилась в вакууме, продолжая существовать тенью с потерянным смыслом жизни.
Марина понимала, что всё катилось к чертям. Её психотерапевт, к которому Марину записала подруга, взявшая с неё слово, что хоть и с неуверенностью, но она будет посещать его, диагностировал у неё затяжную депрессию – о ней Марина догадывалась, но до последнего отрицала. Она сама не до конца находила ответ, почему её, такую независимую, сильную, как ей казалось, ломало от человека, который уже давно не находился в её жизни. Она не знала, что с ним происходило эти полтора года после расставания: находился ли он в отношениях с кем-то, повысили ли его в должности в той компании, где ему нравилось, выбросил ли подаренную ею парную кружку? Марина запретила себе об этом думать – в какой-то момент она вправду забывала, пока что-то не провоцировало воспоминания, которые надежно и трепетно хранились в её памяти.
Первое время сложнее всего было перед сном, когда больше не нужно было делить постель с еще одним человеком, и тогда карусель воспоминаний из совместно проведенных моментов не раскручивалась, как маховик, затягивая в пучину злости, бессилия и боли. Но сессии с психологом за это время возымели эффект: по крайней мере, она восстановила режим сна, немного отпустила ситуацию и даже стала больше общаться с людьми, посещая различные мероприятия и не игнорируя посиделки с друзьями.
Если б Марина только знала, что спустя полтора года они встретятся на злополучной вечеринке по случаю празднования помолвки общих друзей, она бы придумала себе оправдание в виде несуществующей болезни и, в итоге, бы не заявилась к ним в загородный дом. Глупо было надеяться на то, что их общие друзья не позовут Алексея, который когда-то сам познакомил их с Мариной.
Как только она, красивая, нарядная, в тот день пышущая редким для неё весельем, попала в дом друзей с подарками и надувными шариками под радостный возглас невесты, Марина сразу заметила его: он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, засунув руки в карман, и пристально наблюдал за ней. Их встреча была ожидаемым ударом под дых, к которому Марина все равно не была готова.
Вечер был безнадежно испорчен – она дожидалась момента, когда можно было вежливо вызвать такси и поехать домой. Алексей, обычно разбавлявший атмосферу легкими шутками, нетипично молчал, пока все под музыку и общий хохот поздравляли жениха и невесту.
Марина вышла на террасу с бокалом вина: от шума кружилась голова, от взгляда еловых глаз её бывшего молодого человека хотелось лезть на стену. Ночь была безмятежной в сравнении с бушующим огнем внутри неё. Внезапно на ее плечи опустилась куртка, вкусно пахнущая мужским одеколоном, отдающим древесиной.
– Замерзнешь.
Немного резко и грубовато обронил Алексей, кладя локти на перила и смотря на открывающийся вид неровной глади озера.
– Как поживаешь? – после недолго молчания последовал следующий вопрос.
– Нормально, – Марина сказала это приглушенно в меховой воротник куртки, впитывая запах хранящего тепла тела Алексея и так нравившейся ей древесины: – А ты как?
– Тоже.
– Я рада.
Их разговор исчерпал из себя возможные в таком случае реплики. Они молчали, оба не зная, что друг другу могли сказать. Спасала тишина, окутавшая ночное пространство, изредка разрываемое ветром.
Тот вечер можно было считать не таким уж и безнадежно испорченным, если бы не одно вырвавшееся «но»:
– Я женюсь, Марин.