Автор Геннадий Перминов
..Через два дня, оформив необходимые документы и получив на руки довольно приличную сумму (даже по сегодняшним временам), Владимир катил в общем вагоне пассажирского поезда в Сибирь, в далекий и неведомый Омск. Поезд прибыл на станцию ранним утром. Бойков робко вышел из наполненного располагающим, пропитанным ароматом домашних пирогов и теплом вагона на перрон и моментально окоченел, окунувшись в серую моросящую пелену, вперемешку с ледяным ветром и редкими снежинками.
«Неласково ты меня встречаешь, Сибирь-матушка!», - рассеянно подумал Бойков, растерянно озираясь по сторонам. Стряхнув с себя полусонное состояние, он, зажав портфель между ногами, застегнул легкий, болоньевый плащ, раскрыл старенький зонтик со сломанной спицей и решительно направился к зданию вокзала.
- Вам на автовокзал надо идти, - неохотно протянул сонный милиционер, которому он показал бумажку с адресом. – Тут недалеко, только рано еще. Закрыт он, - неохотно пояснил дежурный и вновь сомкнул припухшие глаза.
Чтобы скоротать время, Владимир направился к вокзальному буфету, залитые синеватым светом витрины которого были уставлены стаканами с фиолетовым киселем и черствыми, даже на первый взгляд, булочками с повидлом.
«Тяжела ты доля журналистская, - угрюмо думал Бойков, мужественно разгрызая булочку и запивая ее ледяным киселем, от которого он замерз еще сильнее. Затем он присел на лавку и, прижавшись продрогшим телом к едва теплой батарее, попытался задремать, прокручивая в уме и, как ему казалось, очень непростую встречу.
«Надо ведь, какие испытания приготовила судьба для простой, но очень мужественной женщины! - думал он про Марью Владимировну под успокаивающий, монотонный гул просыпающегося вокзала, - Всю жизнь любить человека, которого она знала всего лишь два месяца! А как отнесется к моему приезду Васятка, Василий Николаевич? Да и он ли это? Жизнь - очень сложная штуковина и полна неожиданностей и совпадений», - мудро и прозорливо размышлял Бойков и, немного согревшись, задремал.
- Мужчина, мужчина!
Владимир вздрогнул и, широко распахнув глаза, недоуменно уставился на стоящего перед ним милиционера, того самого, которому некоторое время назад он показывал адрес Морозова. – Это вам до Торфяного надо доехать? – глаза стража порядка смотрели теперь строго и требовательно.
- Да, - Бойков вскочил и сконфуженно огляделся. – Что, автобус подошел?
- Пока нет, - милиционер улыбнулся, показывая рукой на светящуюся табличку «Выход в город».
- Выйдете, перейдете через площадь, а тут и автостанция рядом. Рукой подать, - приятно, нараспев окая, дежурный по вокзалу проводил Владимира до выхода. – Счастливого пути! - и широко улыбнулся на прощание.
Владимир без особого труда разыскал серое, неприметное здание автовокзала, свободно купил билет и, присев на скамью, окрашенную в ядовитый зеленый цвет, с удовольствием распрямил спину. До нужного ему поселка было около семидесяти километров или около двух часов езды – это Владимир узнал от словоохотливого старичка, который, усевшись рядышком и доверительно заглядывая Бойкову в глаза, выкладывал поселковые новости.
За весьма короткий промежуток времени дед Федор, так звали собеседника молодого корреспондента, успел поведать, что поселок, в котором он живет со дня основания, расположен на торфяных болотах.
- Там лагерь для военнопленных немцев был, а после войны, когда геологи торф нашли, там и образовались торфяные разработки. Проложили узкоколейку, дорогу сделали, построили небольшой заводик, где брикеты делали. Это сейчас, когда угольком стали топить, поселок пустеть начал. Молодежь вся в город бежит, старики живут, старухи да те, кому податься некуда, вроде меня, - дед Федор грустно усмехнулся, семеня впереди Владимира, когда они, услышав по селектору объявление о посадке, шли к автобусу. – Я ведь в НКВД служил, - неожиданно сообщил старичок и горделиво приосанился. – Охранял этих самых немцев, когда они торф из болот доставали. Потом, когда немцев в Германию отправили, а я стал старым и никому не нужным, так и пришлось остаться в поселке. А куда мне ехать? Родителей своих я не помню, семьей так и не обзавелся. Пока заводик работал, трудился на нем учетчиком, а там и на пенсию вышел.
Автобус, новый, сверкающий никелированными деталями и аппетитно пахнущий кожаной обшивкой, вместительный «ЛАЗ», оказался заполненным только на треть, и старик снова уселся рядом с Владимиром, продолжая болтать без умолку.
- А вы не знаете такого - Василия Морозова? – крепко стиснув зубы, невнятно спросил Владимир, потому что автобус свернул с асфальта на проселочную дорогу и ухнул в первую колдобину.
- Ваську? Морозова? – переспросил дед Федор. – Знаю, конечно, - старик неожиданно помрачнел. – Жалко мужика. А ты к нему что ли? У него ведь вроде никого из родни нету, как и у меня.
- Выходит, что есть, - неохотно ответил Бойков, поворачиваясь к деду Федору всем корпусом. – Расскажите про него, – жалобно попросил он.
- А рассказывать больно-то и нечего, - старик угрюмо насупился и принялся смотреть в окно автобуса, по которому сбегали редкие дождевые капли. – За то время, что он живет в поселке, я от него и двух слов не слыхал.
Появился он у нас года через два после войны. Тут, рядом с поселком, была деревнька небольшая, в которой раньше жили старообрядцы, кержаки по-нашему. Так вот, Катерина, молодая бабенка из этой деревушки, во время войны трудилась в госпитале, в Омске. Как поселок зачали строить, староверы в тайгу ушли, подальше от народа, а дома-то остались. Эта Катерина и привезла Ваську в пустующий родительский дом, в котором они прожили год. А потом, летом, гроза страшная случилась и молния шаровая спалила всю деревню. Так Ваське с Катериной и пришлось переехать в поселок, где они поселились в бараке, возле самого болота. Все поселковые, помню, головы ломали и удивлялись, как это Катерина осмелилась чужака в дом привести! Страшный грех это, по староверским законам, с посторонним мужиком постель делить, - старик тяжело вздохнул, вытащил из кармана пачку «Примы» и, покрутив её в руках, сунул обратно.
- Конечно же, всем было интересно, откуда это Катерина, не испугавшись отцовского проклятия, «мирского» хахаля подцепила. Но, скажу тебе, что бабенка тоже умела держать язык за зубами. Она устроилась на заводишко формовщицей - и молчок. Утром – на работу, а вечером – домой. Только и смогли выпытать у нее, что Василий, так зовут ее сожителя, перед самой победой получил тяжелое ранение и сильную контузию, мало что помнит из довоенной жизни и почти не разговаривает. Чего с ним Катька возилась, не пойму. Поначалу у него вся голова, руки и половина лица бинтами были обмотаны, сидит перед бараком на лавочке и тоскливо одним глазом на людей смотрит. Так тоскливо, что порой самому выть хотелось. Позже, когда с него сняли повязку, и он первый раз вышел на улицу, поселковые ахнули от ужаса… Седой, как лунь, вся правая половина лица была покрыта тонкой, синеватой корочкой, которая лопалась от малейшего, неловкого движения и тогда по лицу текли тонкие струйки крови. Руки покрыты кровяными коростами и страшными синеватыми рубцами.
- В танке горел… - скупо роняя слова, поясняла Катерина особо любопытным.
В это момент раздалось мягкое шипение, и двери автобуса распахнулись.
- Приехали! – дед Федор вскочил. – Пойдем, я тебя провожу маленько. Зайдем в магазин, он как раз возле остановки, купи бутылку водки, а то боюсь, не получится у вас разговору. Пьет он, Васька-то, - пояснил старик, открывая дверь небольшого магазинчика и пропуская Бойкова вперед. – Как напьется, плачет и рассказать что-то пытается. Сейчас он ничего, на человека стал похож, не как поначалу. Выходила Катька мужика, а сама… - старик замолчал, глядя, как Владимир покупает две бутылки водки и укладывает в портфель.
- Что, сама? – с отнюдь не праздным любопытством спросил Бойков, когда они вышли на улицу.
- Высохла вся, лицом потемнела и ни с кем не разговаривает. Поначалу, поговаривали старухи, что прокляла ее их староверческая община – так и вышло. Ну, вот и пришли. Вон их барак, а вон и Васька сидит, - дед Федор махнул рукой, указывая на вросшее в землю строение, возле которого, действительно, сидел мужчина и пристально смотрел в их сторону. – Ты, давай, один дальше иди, а я домой. Вон мой дом, - он кивнул головой на невзрачный домик с подслеповатыми окошками, который стоял рядом с бараком. – Заходи, ежели с Васькой разговору не будет.
Бойков, чувствуя возрастающее волнение и естественную в таких случаях робость, мелкими шагами приблизился к лавочке.
- Здравствуйте, Василий Николаевич! - хрипло поздоровался он, несмело протягивая руку и явственно ощущая в горле подступивший спазм.
Это был действительно Морозов, хотя сходство с той, довоенной фотографией было довольно отдаленным. Седой, с глубокими залысинами и печальными, пронзительно-синими глазами мужчина мимолетно глянул на приезжего и, пробурчав что-то невразумительное, отвернулся. Бойков стушевался, отчетливо понимая, что убедительная речь, которую он два дня готовил в поезде, никуда не годится, а импровизировать на ходу у него получалось довольно слабо, можно сказать, отвратительно. Он неловко отдернул свою протянутую руку и, сунув ее в карман, ляпнул первое, что пришло в голову:
- Вы помните Марью Владимировну Ланскую?
То, что его слова достигли желаемого результата, Бойков понял по округлившимся глазам сидящего перед ним мужчины, по его искаженному болью мучительных воспоминаний лицу и по мутной слезе, скупо скатившейся по шраму на щеке.
- Вы помните девушку Машу, которая провожала вас на фронт! – упрямо и громче повторил корреспондент, инстинктивно чувствуя, что он находится на верном пути. Морозов тяжело, со свистом выдохнул, втянул голову в плечи и, беспомощно посмотрев на Бойкова, с трудом поднялся, опираясь на сучковатую клюшку.
- Откуда про Машу знаешь? – он в упор смотрел на Бойкова.
- Я приехал по её просьбе, - Владимир, покраснев от вынужденного вранья, тем не менее достойно выдержал пристальный взгляд собеседника.
- Пошли в избу, - Василий Николаевич неловко развернулся и пошел первым, а воспрянувший духом корреспондент шагнул следом.
- Рассказывай! – потребовал хозяин, усаживаясь на расшатанную табуретку, когда они, миновав крошечную кухню, прошли в небольшую единственную комнату. – Присаживайся! - спохватился он, кивком головы указывая на единственный стул, стоявший напротив.
- Что рассказывать? – выигрывая время, Бойков с любопытством рассматривал более чем скромную обстановку, низкие, потемневшие потолки, потрескавшиеся безликие обои.
- Всё! – твердо и бесповоротно бухнул Морозов. – Я хочу знать всё, а что касаемо меня, так я помню каждый день, каждую минуту с того момента, когда мы расстались с Марьей.
- А как же… - Владимир споткнулся и растерянно захлопал глазами.
- А так, - криво усмехнулся Василий. – Уже натрепали языками. Васька такой, Васька сякой, пьяница, дурачок контуженный. Так было надо, - коротко пояснил он и нетерпеливо уставился на Бойкова.
- Я познакомился с Марьей Владимировной неделю назад, - задумчиво начал корреспондент и, спохватившись, вытащил снимок женщины, который он выпросил у нее в первый визит. – Вот она какая, Марья-искусница! - он протянул фотографию Морозову, которую тот принял слегка подрагивающей рукой.
- Машка ты моя, Машенька! - простонал Василий Николаевич, впившись глазами в родные, трудно-узнаваемые черты лица. – Вот ты, какая стала! Господи, за что мне все это?! Как она? С кем, с Матвеем живет? Почему она меня не дождалась? – нетерпеливо ерзая на скрипучей табуретке, он засыпал корреспондента вопросами.
- Матвей умер, - задумчиво произнес Бойков.
- Значит, Сенька написал правду насчет Матвейки, - упавшим голосом произнес Егоров. – И дети у них есть?
- Да, дочь, - кивнул головой Владимир. – Но все было совсем не так, в каком свете это представил ваш брат. Кстати, Семен трагически погиб вскоре после того, как на вас пришла похоронка.
- Как, погиб? – ошеломленно переспросил Морозов.
- Медведь задрал, - коротко ответил Володя. – А что касается Марьи Владимировны… – он толково и обстоятельно рассказал Василию Николаевичу всё, что ему совсем недавно удалось узнать...
Продолжение следует...