Автор Геннадий Перминов
...- Нам надо переезжать в город, - тяжело выдавил Матвей, а молодая женщина вскинулась, лихорадочно прокручивая в голове самые веские возражения.
- Не кипятись, а сперва выслушай меня, - Матвей нежно взял жену за руку и легонько сжал ее.
– Пойми меня правильно, - он вздохнул, подняв на нее печальные глаза. – Там моя родина, там похоронены мои предки, там остался пустующий родительский дом, наш дом.
- Выходит, что и мне надо уезжать в Ленинград! – довольно резко перебила его Маша. – Моя родина там!
- Нет, - Матвей покачал головой и слабо улыбнулся. – Дом женщины там, где ее семья, где ее любят. А ты прекрасно знаешь, что мы с Настенькой очень любим тебя. Опять же, полностью решится проблема со школой, с работой. В нашем городе есть большой, металлургический завод, - Маша молчала, а Матвей с воодушевлением продолжал убеждать жену в необходимости переезда.
- А учиться Настя пойдет в ту школу, где учился я! Она находится в двух шагах от нашего дома – с жаром воскликнул Матвей, особо нажимая на словах «наш дом», чувствуя, что чаша весов склоняется в его сторону. – И что ты надумала?
- Хорошо, - выслушав все наиболее весомые аргументы, неуверенно кивнула головой молодая женщина. – Надо, значит надо, - покорно, хотя и неохотно, согласилась она.
Однако всё оказалось не так просто, как они думали, потому что в те времена уехать из колхоза было большой проблемой. Пришлось обратиться за помощью к первому секретарю райкома, Петру Ивановичу, который помог решить возникшие препоны за три дня и без особых бюрократических проволочек.
- Жаль, конечно, что приходится отпускать таких мастеров, но что поделаешь, - тяжело вздыхал он, крепко пожимая Маше и Матвею руки. – Вы не забывайте, приезжайте и помните, что здесь вам всегда рад.
- Утром к нашему дому подъехали две грузовые машины, на которые быстро погрузили немудреное барахлишко, а ближе к вечеру мы ехали по зеленым улочкам родного городка Матвея, - Марья Владимировна задумчиво смотрела в окно, за которым ласковый апрельский ветерок равномерно раскачивал ветки сирени с набухшими почками.
- В первую очередь уложили спать дочку, а когда установили нашу с Матвеем кровать, я развязала тюк и, вытащив оттуда рамку с фотографией Васятки, повесила её над кроватью, - она поднялась с табуретки. – Она и сейчас там висит, - женщина вышла и, вернувшись через минуту, протянула Бойкову черно-белый, выцветший от времени снимок, на котором молодой парень смотрел на молодого корреспондента вызывающим и немного дерзким взглядом.
- А это Матвейка, видишь, огонь и лед, - Марья Владимировна печально усмехнулась, подавая Владимиру еще одну, более современную, цветную фотографию.
- Васька-то, он ведь огнем горел, как на работе, так и в жизни. Все у него было не всерьез, а так, понарошку, легко и играючи. Как вспомню взгляд его охальных глазищ, до сих пор сердце заходится, - женщина даже прикрыла глаза, уносясь туда, в приятные воспоминания почти тридцатилетней давности. – Таких, как Васятка, бабы ой, как любят, а он, вишь, меня выбрал, - она горделиво улыбнулась.
- А Матвей, он покорный, покладистый. Прежде, чем что-то сделать, думает, мучается, ночами ворочается, кряхтит. Зато, как начнет, возьмется за что-то, то уже не остановишь. Эх, и завидовали мне бабы в деревне! - женщина негромко засмеялась. – Васька меня полюбил – завидовали, с Матвейкой сошлись, опять та же песня. А мы ведь, женщины, странные создания. Любим командовать над мужиками, а в душе хотим им подчиняться. Любим мы силу, власть над собой, чтобы хозяин в семье был, мужик настоящий, как мой Васятка. Ты не поверишь, Володенька, почитай двадцать годков с Матвеем прожили и ни разу не поругались. А так хотелось порой скандал закатить, поколотить посуду, накричать, выреветься всласть, придраться к чему-нибудь, а не к чему. Не давал Матвейка повода-то. Бывало, скажешь ему что-нибудь резкое, а он улыбнется покорно, кивнет головой и пошел делать какие-нибудь дела, покуда я успокоюсь, - Марья Владимировна смахнула невольно выступившую слезу. – Баба ведь я, женщина то есть. А женщина должна слабой быть, - она обреченно махнула рукой и замолчала.
- А дальше? – осторожно спросил Бойков, нарушая непроизвольно-затянувшуюся паузу.
- А что, дальше? – встрепенулась Марья Владимировна. – Разобрали мы вещи, обустроились маленько и пошли на завод, устраиваться на работу. Посмотрели там на наши деревенские бумажки, с ошибками написанные, покрутили головами и предложили мне идти уборщицей в цех, а Матвейке, учеником на паровой молот. Так началась наша новая жизнь, - женщина тяжело вздохнула. – Настенку устроили в школу, в первый класс, а тута и мне предложили «техничкой» подработать. Образования-то у меня никакого нету, только семь классов и кузница Никанорыча, - она смущенно улыбнулась. – Матвейка-то, он усидчивый, упорный, днями и ночами на заводе пропадал, а я дома, по хозяйству с дочкой, да на двух работах, с ведром да с тряпкой. Ничего жили, справно. Матвея мастером назначили, побольше зарплата стала, я зарабатывала, козы, куры, огород. А я, дуреха, по деревне тосковала. Каждую ночь кузница снилась и Никанорыч возле наковальни. Просыпалась и ревела, как белуга, - женщина невесело усмехнулась. - Сейчас-то ничего, привыкла, а тогда…
Когда в 1962 году мы переехали и все стало налаживаться, Матвей от радости летал, как на крыльях. Да только недолго ему летать пришлось, - по лицу Марьи Владимировны заструились слезы. – Когда он заболел, врачи долго не могли установить диагноз, потому что не было специального оборудования, а Матвей, который никогда не жаловался на свою хворь, ничего и никому не рассказывал о том, что у него порок сердца. Потому и лечили моего муженька совсем от другой болезни, а когда разобрались что да как, было уже поздно.
До самой смертушки находился он в сознании, а перед тем, как ему умереть, взял он меня за руку и прошептал:
- Ты уж прости меня, Марьюшка, если что не так. Я ведь знаю, что не любишь ты меня и никогда не любила. Потому и любил тебя за двоих. - Силушки у него были на исходе, губы побелели. - Береги себя и дочку, - закрыл глаза и тихонько умер.
Ну, вот тебе, Володенька, и вся моя не слишком веселая жизнь, - она подняла глаза, излучавшие теплый свет, на молодого корреспондента, который продолжал молча сидеть, разглядывая фотографию Матвея. – А ты знаешь, если бы мне пришлось начать жизнь сначала, я бы прожила ее так же, - Марья Владимировна облегченно рассмеялась и с хрустом переплела пальцы на узловатых руках.
- А Васятку, то есть, Василия Николаевича, вы до сих пор любите? – задал Бойков вопрос, давно вертевшийся на его языке.
- Люблю, - выдохнула Марья Владимировна и улыбнулась слегка полноватыми губами. – Ох, люблю так, что моченьки нету. Пришел бы сейчас, упала бы ему в ноги, повинилась, поревела. Знаю, что изобьет он меня за измену, а потом всё равно простит. Горячий он, Васятка-то мой, да отходчивый! Обязательно простит. Только, вряд ли вернется он. Сколько лет уже прошло, а от него ни слуху, ни духу. А ты, с какой целью интересуешься? – она подозрительно посмотрела на Бойкова, а тот прикусил язык. – Ай, знаешь чего да утаиваешь от глупой бабы?
- Да не знаю я ничего, - виновато забормотал Владимир, внутренне, проклиная себя за столь некорректный вопрос, и поднялся, собираясь уходить. – Чисто профессиональный интерес.
- Ну-ну, - Марья Владимировна подала Бойкову куртку. – Ежели ещё чем заинтересуешься, заходи. Всегда приятно поговорить с умным человеком.
- Вы знаете, Марья Владимировна, - молодой корреспондент остановился возле двери и повернулся к ней. – Встретил бы вас на улице, ни за что не догадался бы, что у вас дворянские корни.
- Милый ты мой, - певуче проговорила женщина. – Все дворянские корни у меня кузница забрала. Шутка ли, столько годков у наковальни простояла…
Часть третья
Владимир, охваченный переполнявшими его чувствами и понемногу утихающими благородными порывами, сидел за своим столом в редакции и предавался размышлениям.
«Любовь, любовь. Представлю на минутку, что редактор окажется прав и Василий окажется жив. И что дальше? – спрашивал себя Бойков. - Должна быть очень веская причина, объясняющая его невозвращение к любимой Марье. Инвалидность, тяжелые ранения – это ерунда. Нет, тут явно кроется что-то другое. И письмо, которое написал Семен, тоже не является веской причиной».
«О чем я думаю? – усмехнулся Бойков, вырываясь из нелепых, с точки зрения нормального человека, раздумий. - Я рассуждаю так, будто Василий Морозов живой, и мне осталось только привезти его к Марье. «Привезти». Слово-то, какое, нехорошее. Что он, багаж? Вещь? А если он действительно жив? – мысли вновь повернули в прежнее русло. - У него другая семья, дети, налаженная жизнь. Захочет ли он видеть Марью, вернуться к ней? Не поломаем ли мы его судьбу? – с высоты своего двадцатидвухлетнего возраста молодой корреспондент рассуждал вполне здраво и осмысленно. - И любит ли он ее? Ведь прошло целых двадцать пять лет!».
До юбилейной даты всенародного празднования дня Победы оставалось чуть больше двух недель, когда в общий кабинет, где располагались корреспонденты, буквально ворвался редактор Борис Иванович.
- Бойков! Немедленно зайдите ко мне! – сурово сдвинув брови, приказал он, а Владимир, мысленно прокручивая все случившиеся с ним погрешности за последние дни, медленно поднялся со своего стула.
- Что-то случилось? - Бойков почуял, как по его спине пробежал неприятный холодок.
- Да, случилось! – рявкнул редактор и резко вышел, демонстративно хлопнув дверью. Бойков, сопровождаемый сочувственными взглядами коллег, уныло поплелся следом. В коридоре его поджидал Борис Иванович, который подхватил Владимира под руку и потащил в ленинскую комнату.
- Из Москвы Пашка звонил, - прошептал редактор, таинственно округлив глаза. Эх, брат, и заварили мы с тобой кашу! Дверь прикрой поплотнее. Ты знаешь, Морозовых, 1923 года рождения, в архивах разыскалось несколько десятков. Пропавших без вести – целых восемь человек. А из тех, которые нам интересны – двое, - Владимир почувствовал нетерпеливый зуд под левой лопаткой.
- Да-да, - продолжал редактор. – Афанасия Морозова мы отбрасываем сразу. Он призывался из другой местности. А вот Василий Николаевич Морозов, 1923 года рождения, который до призыва на действительную военную службу работал кузнецом, – только один! - Борис Иванович победоносно посмотрел на ошеломленного Бойкова и воинственно поправил старомодные очки с толстыми линзами.
- И где он? – растерянно выдавил Володя, задумчиво теребя нижнюю губу.
- Вот, я записал его адрес, - редактор помахал перед носом Бойкова клочком бумаги. – А на словах Павел сообщил, что в 1945 году сержант Василий Морозов получил тяжелейшее ранение и сильнейшую контузию. После двухгодичного лечения в Омском госпитале, проживает в области, неподалеку от города. Это всё, что Павлу удалось узнать. И поверь, это достоверная, проверенная информация, а не какое-нибудь сарафанное радио. Пашка задействовал все свои связи на самом высоком уровне, - Борис Иванович многозначительно воздел глаза к потолку.
- А ты говоришь, погиб! - удовлетворенно протянул редактор и устало опустился на стул. – Война, она еще долго будет напоминать о себе. Значит, так, - Борис Иванович деловито потер ладони. – Сделаем мы следующее. Я вчера как раз просматривал график отпусков. У тебя в мае? – он вопросительно посмотрел на Бойкова.
- Да. После праздников хотел написать заявление, - неуверенно ответил Володя, не понимая, куда клонит Борис Иванович.
- Так это же очень хорошо! – воскликнул редактор и подошел к карте, непременному атрибуту любой ленинской комнаты в подобных учреждениях, которая висела на стене. – Тут до Омска всего-то и ничего. Дня за два на поезде доедешь.
- Вы хотите отправить меня в Омск? – растерялся Бойков.
- Конечно! - уверенно кивнул редактор. – Получишь отпускные, зарплату, я немножко добавлю и в добрый путь! Чего молчишь? Начал дело, будь добр, доведи его до конца. А заявление на отпуск я тебе подпишу пораньше, - Борис Иванович, до мозга костей уверенный в правильности своих действий, снисходительно смотрел на молодого корреспондента. – Привыкай к самостоятельности! Я тоже так начинал....
Продолжение следует...