МАРЬЯ-ИСКУСНИЦА(14)
Автор Геннадий Перминов
...За все время беременности Матвейка ухаживал за молодой женой, как за маленьким ребенком. Когда Маша сообщила ему о своем положении, он сразу строго-настрого запретил девушке подходить к горну.
- Газы тут, вредные для организма, - сурово пояснил он, стараясь не смотреть на Машину умоляющую физиономию.
- Это что, мне теперь, вообще, в кузницу нельзя заходить? – возмутилась девушка.
- Тебе можно постоять на пороге, - строго отрезал глава семьи. – Ну, меха можно покачать. Иногда… - неожиданно смягчился он. – А сейчас, домой! Я тут управлюсь с делами, попрошу у председателя машину и поедем в район, в больницу. Надо, чтобы все по науке было, - назидательно произнес он, подталкивая Машу к выходу.
Так получилось, что на прием к врачу они попали только через две недели. Матвейка, решительно взяв жену за руку, зашел с ней в больницу и, терпеливо отсидев рядышком длиннющую очередь в коридоре, подтолкнул оробевшую Машу в кабинет, куда его, естественно, не пустили, и где она пробыла довольно долго.
Когда она, наконец, вышла, Матвей возбужденно вскочил и нетерпеливо уставился на нее.
- Десять недель, - прошептала Маша, тихонько прикрывая за собой дверь. – Скоро и я стану мамой, - она счастливо улыбнулась и смущенно взяла мужа под руку. – Потерпи немного.
- А немного, это сколько?
- Немного, значит, девять месяцев! – Маша рассмеялась и потрепала Матвея по волосам.
- Как коровы, что ли? – растерянно пробормотал Матвей, недоуменно глядя на излишне возбужденную жену.
- Сам ты, корова! - весело расхохоталась девушка. – Поехали домой!
С этого дня, вход в кузницу для Маши стал под строжайшим запретом.
- Попробуй, сунься! - с абсолютно серьезным выражением лица, предупредил ее муж. – Запру под замок и, вообще, никуда из дома не выйдешь!
Маша вела их несложное домашнее хозяйство, много гуляла, с помощью подруги Варвары шила пеленки и распашонки для будущей дочери.
- Доченька, - нежно шептал Матвейка, осторожно поглаживая Машин живот, который стремительно и несколько пугающе приобретал все более объемистые очертания. – А точно дочь?
- Михайловна сказала, - Маша с мудрой улыбкой поглядывала на Матвея. – А она врать не будет.
За две недели до родов Машу положили в больницу.
- Плод слишком большой, - терпеливо объясняла строгая врачиха Матвею, который с беспомощным видом теребя в руках замызганную кепку, стоял в гулком кабинете. – У нас и ей, и вам, молодой человек, будет гораздо спокойнее.
Маша родила ночью. Родила легко и спокойно, как будто делала это не в первый раз. Утром, едва забрезжил синеватый рассвет, она разглядела в больничном окошке неясные очертания Матвейки, благо, ее кровать стояла возле самого окна. И столько было в его сутулой фигуре сострадания и любви, что девушка не выдержала и облегченно разрыдалась.
А еще через неделю ее с дочкой выписывали из больницы.
- Тебя, прям как королевишну почитают! - благодушно ворчала старенькая санитарка, передавая спящую дочь Матвею. – Примай, папаша!
Когда они усаживались на подводу, из-за угла вылетела «эмка» секретаря райкома и, залихватски скрипнув тормозами, остановилась возле них.
- Обидно было бы не успеть, - из распахнувшейся дверки машины вышел секретарь райкома Петр Иванович и, широко улыбаясь, крепко обнял растерявшуюся девушку.
- Поздравляю вас с первенцем, Марья Владимировна! Вот, подарок вам привез. Примите от чистого сердца, - водитель осторожно вытащил из машины настоящую детскую коляску небесно-голубого цвета.
- Откуда такое чудо? – пролепетала ошеломленная Маша, забыв даже поблагодарить секретаря. – Матвей, Матвейка! - она захлебнулась от восторга, оглянувшись на мужа, который, сосредоточенно выпятив губы, разглядывал коляску.
- Друг привез из Германии. Трофейная. Видишь, не пригодилась, - коротко ответил Петр Иванович, угрюмо глядя себе под ноги.
- Почитай сто годов живу, а такую повозку впервые вижу, - старенькая знахарка Михайловна, приехавшая на базар с подвернувшейся оказией, недоуменно покачивала головой. – Дожили, робятенка на колесах возить будут, только, где его возить-то? – ехидно поинтересовалась она. – Весной и осенью у нас грязи по шейку, зимой – снега выше головы. Разве, что летом?
- Ничего ты не понимаешь, Михайловна! – раздосадовано оборвала ее Варвара. – Это культура, а ты – темнота! - Варька с боязливым восхищением любовалась необычным подарком, боясь притронуться к нему.
- Кое-что, конечно, придется переделать под наши дороги. Видите, посадка у нее низкая, да и колеса маловаты. Это не страшно, вы же мастера, справитесь, - Петр Иванович, улыбаясь, посмотрел на Матвея. – А про тебя, Марья-искусница, слава идет далеко за пределами нашей области. Ладно, молодежь, будем прощаться. В следующий раз, когда буду немного посвободнее, обязательно загляну к вам, - он посмотрел на часы, торопливо сел в машину и «эмка» скрылась за поворотом.
- Покрестить бы отрочицу, да где! – сердито бормотала Михайловна, с помощью Варвары вскарабкиваясь на телегу. – Все храмы порушили, аспиды. Ничего, я ее по-свойски в Бога обращу. Молиться буду денно и нощно. Как назвать-то решили?
- Настена, - выдохнула счастливая Маша.
- Хорошее имя, нашенское, русское, - удовлетворенно кивнула старушка. – Пусть будет так!
Деревня понемногу восставала, освобождаясь от гнетущего налета военного пепла. Отремонтировали клуб, в котором до войны крутили кинофильмы, приехала бригада строителей, которая споро принялась закладывать фундамент для будущей фермы, а воспрянувшее духом женское население деревушки доставало из сундуков купленные еще в мирное время обновы. Каждый вечер, благо, стояло теплое лето, за околицей раздавались залихватские переборы гармошки и слышался завлекающий девичий смех. Жизнь начинала налаживаться.
В свое время подаренная секретарем и переделанная Матвеем коляска, из которой дочка уже выросла, сиротливо стояла в углу, терпеливо дожидаясь своего, наиболее подходящего времени. Настенка, неугомонная радость любящих родителей, бодро топала по дому крепкими ножками, делая постоянные попытки убежать туда, за дверь, в неизведанный и прекрасный мир.
А Маша тосковала по работе. С раннего утра, накормив непоседливую дочку и быстро управившись с несложными делами, она собирала мужу узелок с незатейливым «перекусом», брала Настю за руку, и они по заросшей с обеих сторон репейником узенькой тропке неторопливо шли в кузницу.
- Папка, мы пришли! – еще издалека кричала дочь и, освободившись, первой вбегала в прокопченную кузню. – Давай кушать! – четырехлетняя девчушка подходила к бочке и, набрав в ковшик мутноватой воды, пританцовывала от нетерпения.
Матвей встречал дочь усталой улыбкой и, послушно бросив тяжелый молот, подставлял прокопченные ладони под тонкую струйку. Умываясь, он громко фыркал, нарочно брызгая на весело-смеющуюся девочку, а Маша, удовлетворенно поглядывая на них, раскладывала на верстаке немудреный обед. Пока Матвей с дочерью с аппетитом ели, молодая женщина садилась на низенькую лавочку, размышляя о своем незатейливом счастье.
«А, действительно, счастлива ли я? – думала она, вполуха слушая беззаботный голосок дочери, которая лопотала без умолку, успевая одновременно и есть, и разговаривать.
«Не совсем!», – честно и прямолинейно отвечала себе Марья. Всякий раз, когда муж ложился и обнимал Машу, женщина ловила себя на мысли, что не тех объятий она ожидает, не те руки ласкают ее тело. Конечно, Матвей прекрасный, заботливый супруг и отец, но даже сейчас, после шести лет совместной жизни, молодая женщина признавалась себе, что она совсем не так, как положено, любит, относится к своему мужу, и то, что произошло между ними той памятной ночью, иначе и нельзя назвать, как минутным порывом, бунтующей страстью.
«Где же ты, Васятка?», – часто спрашивала она себя, тайком утирая невольно выступавшие слезы.
- Мамка, мы поели! – выводил ее из задумчивости звонкий голос дочери. – Пойдем на речку?
Маша собирала остатки пищи, тоскливым взглядом окидывала знакомую, привычную обстановку и, обреченно вздохнув, выходила следом за дочерью на залитую солнцем улицу.
Прошло еще три года. Настя подросла и теперь целыми днями пропадала на улице с соседскими ребятишками, а Марья, с пугающим упоением предавалась любимой работе. Кладбищенские кресты, оградки, затейливые коньки на крышу, металлические заборы по индивидуальным заказам… Мастерство Маши росло с каждым выкованным изделием и с лихвой дополнялось расчетливостью и природной, мастеровой смекалкой Матвея, а их дом, отремонтированный и украшенный затейливой ковкой, считался самым лучшим в деревне.
Приближалась осень. Настенка готовилась к школе, довольно уверенно разбираясь с печатным алфавитом и, самозабвенно чертила карандашом только ей понятные закорючки и буквы на подвернувшихся клочках бумаги, а Маша с Матвеем ломали головы. До районного городка, до ближайшей школы - целых двенадцать километров, а в деревне школу собирались строить только в будущем году, и родителям было о чем задуматься.
- Как ты представляешь свою семилетнюю дочь, которая каждое утро пешком идет в районный центр?! – в негодовании восклицала Марья. – И кто их будет возить? Подводу выделять для четверых человек или трактор? Родственников в городе нет ни у тебя, ни у меня. Что делать, ума не приложу! Август пролетит и все, останется дочка неучем! – она выпускала пар и уже с сочувствием посматривала на Матвея, который хмурясь, молчаливо выслушивал ее справедливые упреки. – Что же нам делать-то, а, Матвеюшка?
- Может, с теткой поговорим? - Матвей неуверенно поглядывал на обиженно сопящую жену. – И что, что в соседнем городке. Тетке Нюре, правда, за семьдесят, но она еще о-го-го! Коз держит, огородишко у нее небольшой, а главное, Настя будет под присмотром. Опять же в городе десятилетка! – на последнее слово Матвей делал наиболее внушительный упор. – Закончит её, а там – в институт! Может, и мы в город переберемся? - он со слабой надеждой поглядывал на жену, молча слушавшую его убедительные доводы. – Мужики возле конторы уже который день болтают, что нарушать будут деревенские кузни, объединять в производственные цеха. Станки, приспособления разные, а главное – установят паровые молоты. Так что, ручной труд кузнеца больше не понадобится. Машины всё будут делать.
- Где это видано, чтобы неразумная машина заменила живого человека? - недоверчиво усмехалась Марья. – Да и деревня без кузни – не деревня!
- А ты сама не видишь? – горячо возражал Матвей. – Крыша в кузнице скоро нам на голову упадет, а ремонтировать никто и не собирается! Угля не подвозят, скоро дровами будем горн разжигать.
Подобные споры и незначительные стычки случались в их семье довольно часто, пока не случилось событие, полностью перевернувшее привычный жизненный уклад.
В начале августа к ним в кузницу заглянула почтальонка и протянула Матвею конверт.
- От тетки, - пробормотал он, углубляясь в чтение. Маша, вороша в горне остывающие угли, с тревогой смотрела на мрачнеющее лицо мужа.
- Надо ехать, - Матвей тяжело вздохнул, протягивая Маше листок, исписанный мелким, убористым почерком. – Заболела тетка Нюра.
- Конечно, поезжай, - поддержала мужа молодая женщина. – Я тут одна управлюсь.
Вечером Матвей уехал.
Муж отсутствовал уже вторую неделю, и Маша не на шутку забеспокоилась.
- День, от силы – два и он приезжает, - делилась в магазине она своей озабоченностью с Варварой. – Чует мое сердце, что-то случилось.
- Не переживай, Манька, - беззаботно отмахивалась подруга. – Мужик он у тебя серьезный, семейный, вернется, что ему будет.
Необычайно озабоченный и молчаливый Матвей, действительно, приехал под вечер.
- Что случилось? – встревожено спросила Марья, едва муж вошел в дом и устало опустился на лавку.
- Тетка умерла, - тяжело выдохнул он. – Присядь, нам надо серьезно поговорить, - Маша послушно опустилась рядом и выжидающе уставилась на мужа...
Продолжение следует...