Когда экранизацию признают успешной, сравнение с первоисточником, напрашивается само собой. Так и с «Пустыней Тартари» (все же это более удачное название, чем «Татарская пустыня», ибо есть параллель с античным Тартаром). Можно с уверенностью утверждать, что экранизация Дзурлини передает все смысловые оттенки романа Буццати, поэтому книгу можно и не читать. С одним только уточнением: если вы – не фанат Кафки, если же верно обратное, то роман надо читать обязательно, ведь автору удалось выразить в целом минималистичными формальными средствами скорбь и печаль человеческой жизни в ожидании неизбежного (смерти, конца, апокалипсиса). Подобно автору «Замка» и «Процесса» Буццати больше не договаривает, нежели говорит, и этот подтекст гораздо сильнее воздействует, чем у Хемингуэя.
Роман Буццати онтологичен, как и книги Кафки, он выражает нечто столь существенное, столь важное и имеющее отношение к каждому человеку, что, безусловно, умножает печаль этими знаниями об экзистенции. В «Татарской пустыне» нет ни слова о Боге, потому и тоска, мировая скорбь не имеет в ней направленности, она задыхается в самой себе: герои (кстати, мало где встречал такие литания военной профессии, которую можно уподобить, по Буццати, аристократизму духа) ждут событий, перераспределения в другое место или атаки противника. Хоть чего-нибудь, но события все не наступают, герои стареют и теряют надежду по мере того, как время забирает у них силы. «Татарская пустыня» в этом смысле – роман о темпоральности как таковой, о том, как время вершит свою страшную работу, работу смерти, обессмысливает человеческие ожидания.
Прекрасный перевод на русский, выполненный Фридэнгой Двин еще в 1989 году, удачно передает палитру смыслов в целом довольно прозрачного, простого текста. Некоторые исследователи и Кафку считали гиперреалистом именно из-за эффекта кажущейся кристальной ясности его книг. То же и у Буццати: внешний реализм, скрывающий за собой сверхуровни, необычный поворот оптики видения обычных вещей. Так у Кафки землемер К. все никак не может добиться аудиенции у Кламма, а Дрого у Буццати все никак не покинет злополучную крепость. Быть может, сам того не понимая, Буццати выразил тупиковость и бессмысленность каждодневной рутины – ситуации, когда ничего не происходит, когда ждешь События с большой буквы, способного придать смысл твоей жизни. Но им оказывается лишь твоя смерть.
Невыносимо горький финал, когда смертельно больной Дрого не может участвовать в том, чего ждал всю жизнь, – это не только метафора человеческой участи, свойственной каждому, но и ирония судьбы, когда ты опаздываешь, не попадаешь туда, куда попасть стремился всю жизнь. Быть может, судьба Дрого – символ вычеркнутости, выключенности из мировой судьбы, нечто эсхатологическое. Ожидание нашествия врага на крепость насыщено еще и апокалиптическими коннотациями: крепость Бастиани – сама человеческая цивилизация в стадии боевой готовности. Однако, как мы знаем из Писания, Бог нагрянет «как тать ночью», неожиданно, врасплох, и никто не будет к этому готов. Также неожиданно для всех, большинство из которых устало ждать, происходит и нападение врага в романе.
«Татарская пустыня» неслучайно рифмует предсмертие Дрого с нападением врага – этот личный и общий конец света, и герой в конце концов понимает, что главное – подготовиться к смерти, тогда и иные события в жизни не станут чем-то внезапным. Буццати и Дзурлини удалось в литературе и кино выразить важную мысль: конец ждет всякого человека и цивилизацию в целом. Весь вопрос в том, можем ли мы быть в состоянии перманентной мобилизации, чтобы Событие стало для нас благословением, а не проклятием, и тогда мы выйдем победителями из жизненной игры ожидания смерти, ответа на Суде. Либо мы уснем духовно, опустим руки, отчаемся и перестанем ждать, и тогда Событие – сама наша смерть настигнет нас как вор ночью, обесценив все земное неотвратимостью наступления небесного.