Внезапно какая-то сила оттолкнула Мирославу от края платформы. Она распахнула глаза от резкого порыва отрезвляющего ветра, всколыхнувшего её растрепанные волосы, распахнутую куртку, дрожащие ресницы – мимо неё с разрывающей скоростью проследовал поезд, никак её не задевший.
Мирослава заметила высокий силуэт краем глаза, хватило пару секунд понять, что незнакомец оттянул её от отчаянного падения. Она повернула к нему голову: мужчина внимательно оглядывал девчонку расширившимися глазами и, как ей показалось, странно дышал, тревожно и напугано. Его рука до сих пор держала за рукав, не давая дернуться. Весь день смешался в ленту сумбурных картин – и она, обессилев, не выдержала напора давящих на неё эмоций и начала плакать.
Мирославу крепко обняли, она уткнулась носом в грудь спасшего её жизнь незнакомца. И от этой теплой оберегающей нежности и от панического страха, охватившего её тело, она, задыхаясь, разрыдалась еще сильнее. Терзал только один единственный вопрос: как она могла отказаться от жизни, пусть даже такой?
Она упустила момент, когда её усадили в машину. Нужно было срочно забить тревогу, но навалившая усталость взяла свое, и в прогретом салоне Мирослава безрассудно провалилась в сон.
Следующим морганием она почему-то проснулась укутанная во что-то удушающе жаркое, мягкое – она хотела перевернуться на другой бок и уснуть, но воспоминания о случившемся подорвали её с чужой постели. Она заспанными и сухими глазами обвела комнату, в которой находилась, и в первые секунды нашла её очень уютно убранной: светлые стены, ловящие солнечные блики, книжный стеклянный шкаф, в углу располагающееся белое кресло, набитое подушками, пушистый ковер под ногами – комнаты её детской мечты. Но липкий страх пробежался по ее спине, бросая в пот: почему она здесь находится?
Встав с кровати и босиком прошлепав к двери, она приоткрыла дверь, осторожно выглядывая – ей открылся просторный коридор, освещенный проникающим из другой комнаты светом. Она догадывалась, что квартира принадлежала тому самому мужчине на перроне, и, несмотря на его поступок, она не могла всецело доверить ему свое пребывание здесь.
Чем ближе она подходила к двери, тем лихорадочнее билось сердце и тем сильнее скручивался живот от вкусных запахов, тянувшихся флером из комнаты. Мирослава прошла мимо зеркального шкафа, ужаснувшись своему виду: растрепанные волосы, помятое серое лицо с пролегшими под глазами тенями, засохшая ссадина на щеке, покусанные губы и потерянный взгляд. Неожиданно в зеркало за её спиной возникло другое отражение – тёмное и большое.
– Кто… вы? – резко повернулась Мирослава к незнакомому мужчине. Теперь она могла оценить его: намного старше её самой, с расходящимися тонкими морщинами на лбу, с скуластым, худым лицом, красиво выраженным квадратными очками, ухоженный и опрятно одетый, – он создавал впечатление спокойного, уверенного в себе человека, чей магнетизм притягивал других людей. То, как он держал дистанцию, не стремился подойти к ней или прогнать из квартиры, подкупало испуганную Мирославу, оказавшуюся незваной гостей в его доме. Он хоть и рассматривал пристально Мирославу из-под сощуренных глаз, направляя на нее свой серьезный взгляд, не представлял как таковой для неё опасности.
С чужими людьми Мирослава вела себя настороже, огрызаясь, не давая приближаться, тем самым защищаясь. Мужчина, предвидев ее возможную реакцию, вскинул руки в успокаивающем жесте, выставив ладони вперед. Она даже не успела что-то предпринять, как он направил указательный палец в грудь, потом правой рукой постучал двумя пальцами по левой кисти, скинув праву вниз. «Я врач», – сказал он руками.
Мирослава застыла: она непроизвольно открыла рот в удивлении. Автоматически она задала встречный вопрос, жестикулируя руками и с расстановкой произнося слова вслух:
– Как… вы… узнали, что я… не слышу?
Мужчина слегка улыбнулся, поднимая руки: «Я когда-то был твоим лечащим врачом, помню тебя и твою историю. Я наблюдал тебя, пока тебя родители не забрали из клиники».
Часть её биографии, связанная с лечением в больнице, как будто размылась в её памяти, оставляя только вспышки белого: неясные очертания белых коридоров, докторов в белых халатах, белых кушеток и белого постельного белья. Она действительно проходила лечение – тогда еще был мизерный шанс восстановить слух, который она потеряла где-то лет в восемь из-за травмы головы, – тогда дедушка, еще живой, года три-четыре назад, старался сделать всё возможное для внучки. Но после его смерти опека вновь перешла к матери, не готовой заниматься дочерью и её особенностью, считая таковую проблемой.
Мирослава не помнила лица этого мужчины, может, только смутно и отчасти, может, только его прическу и крепкий стан. Может, это действительно был тот врач, который угощал её маленькими конфетками после каждого приема. За последние годы она многое начала забывать несмотря на то, что это случилось сравнительно недавно.
«Не хочешь есть?» – спросил он.
Конечно, ей хотелось. Раззадоренный доносившимися из кухни запахами желудок противно ныл, но присущая Мирославе стыдливость не позволяла ей принять предложение. Она покачала головой.
«Я, наверное, пойду», – быстро отжестикулировала она и двинулась в сторону входной двери, но остановилась, вспомнив об отсутствии рюкзака. Она повернулась снова в сторону мужчины и, не успев задать вопрос, дернулась, увидев его, хмурого, прямо перед собой.
«Ты не пойдешь. Сперва поешь и расскажешь, что произошло».
Мирослава сжала губы: принимать помощь она не умела, ей казалось, что во всем, чтобы это ни было, скрывался подвох. Но её уже отвели на кухню, где были поставлены две глубокие тарелки наваристого супа.
Она ела этот вкусный суп, почти заглатывая в несколько ложек, не успевая разжевать кусочки овощей; сказывались мучительный голод и тоска по съедобной пище. Мирослава стеснялась своего поведения, которое было подобно реакции дикого животного, но, взглянув на мужчину, поняла, что его это не волнует. Он уже загружал посуду в посудомоечную машину, когда обернулся к ней с повторным вопросом: «Что произошло?».
Одновременно с его вопросом, она попыталась узнать, как его зовут. И извинилась за то, что не помнила его совершенно.
Он достал из кухонного ящика листок бумаги и ручку – и узким почерком вывел: «Антон». Красивое, легкое имя, как показалось Мирославе, точно подходило ему. Следующим движением руки он написал: «Так что случилось?».
– Ни-чего, – отвела она взгляд. Под его настойчивостью стало душно, она не хотела изливать душу – да и боялась, что снова заплачет. Он придвинул свой стул к ней, привлекая к себе внимание, четко выговаривая слова, зная, что она умеет читать по губам, произнес:
– Я придумаю, как тебе помочь. Только расскажи.
Мирослава колебалась, смотря перед собой: можно ли верить ему?
Сжав руки в кулаки, она тяжело вздохнула и начала рассказывать.