Я лежу на спине и смотрю в ковер на стене. Это редкий ковер, с мандалой бурых тонов на гнутом искусственном ворсе. Мандала взрывается из ордена лучей и заполняет ковер протуберанцами, бьющими в оправу охапками рисованных по канве геометрических узлов. Выблеванные творящим центром фракталы бегут истока и расходятся на рукава, иссеченные разнородными, несовместимыми концами и ответвлениями. Исток творит вне себя шестиугольные склепы, хранящие похожих на камыш созданий, растения, имеющие индивидуальный облик, судьбу и характер. За розой склепов, увитых прущими на постаментах из свечения крестами, сквозь ржавую обиду на пространство как сквозь стену встают из первородной жижи головы тетеревов, испуганные, глупые, бессильно задранные в боли на вытянутых шеях, застывшие в бессмертном, бесконечном крике сиротства, одиночества слепых тетеревов. За новым склепом, на стебле, растущем из слившихся с землей прошедших поколений, живут двуглавые птенцы с оперением из острых ребер и углов, и поедают дикий мир с похвальным изумлением и чистотой, раскрыв две пары черных робких глаз и пару непомерных, великанских, схлестнувшихся как шпаги на тесном стебле клювов. Их окружают (восторгают) (им суждены) стеклянные лампады цветников с похожими на лодки монументальными цветами, и освещающие их лампы яркого, роскошного сияния, лампы света на всех углах изломанного склепа, свободно, бескорыстно дающие себя на его тьму, кошмар и тесноту. По небу ходит уже кто-то, похожий далеко на человека, еще неловкий, примитивный, со швом вдоль тела и квадратной головой, вживленной косо в плечи. Он бесполезен и безмыслен, не знает, куда деть отросшие как бревна руки и цепенеет от такой проблемы. Уже он знает небо, ходит по нему, и чует, что за небом есть другой, возможно, мир, в котором больше красоты, свободы и пространства. Там тоже склеп, но уже последний, вобравший, поглотивший все другие. Стена его изнутри шипит барашками колючек, а сам он несравненно богаче буйной жизнью и волей к постижению возникновения себя. По всей его земле, не оставляя места, растут несдержанно цветы любых возможных форм. Их ищущие стебли тычутся друг в друга, ведут общение на языке травы, хотят понять, ощупать, оплести творение, узнать себя и всех существ вокруг. Стебли растут из земли, растут из цветочных бутонов, растут из других стеблей, двоятся и троятся, множатся на любопытные головы, тяжелые, клонящие на землю узорные головы. Есть стебли как пила, как палица, как три звезды, есть как упрямый завиток. Переплетение стеблей густеет вычурной мозаикой, стеблей тут больше, чем лакун, им рабски тесно в сношенном хозяйском мире. За этим склепом, склепом жизни, склепом бытия, начинается свобода, узор разлился до оправ ковра. Абстрактная геометрия и растительность сменяется существами, в которых присутствует разум, – тут властвуют люди. У них уже есть судьбы, занятия, накопление знаний и дробление специальностей. Вот по скошенной стене спускается кто-то с набухшей ногой, которую поднял в замахе, как каратист. На нем шляпа и кафтанчик. Вот из болота выбирается девушка, которую, кажется, кто-то преследует. По волосам и одежде стекает грязь, девушка тонет и заваливается набок. Ее левый глаз это небольшой квадрат, а правый слился с носом и образовал вытянутый прямоугольник. Три брата с гипнотическими ромбовидными головами вырастают один у другого из спины, и выбираются друг из друга, помогая себе длинными и сильными, как у орангутангов, руками. Все люди в этой части ковра уже видят и трогают самый его краешек. Гадают, что находится за ним. А я, лежа на спине, вижу весь ковер сразу.