Может показаться, что после того как революция победоносной поступью прошлась по всей России, историческая наука, вторя произошедшим изменениям, стала меняться и сама. Однако на деле первые четыре года после Октября даже самый главный университет страны - Петроградский - особых изменений не чувствовал. В условиях Гражданской войны большевикам было мягко говоря не до того, чтобы налаживать контроль за высшей школой. Конечно, первые шаги были сделаны. Так в 1918 году появляется Государственная комиссия по просвещению, которой надлежало предложить порядок реформирования школ разных уровней. Однако в сам учебный процесс ни один, даже самый активный, чиновник пока не вмешивался. А потому универские планы, лекционные и семинарские курсы, а также преподавательский состав в вузах практически не менялись. Даже с учетом того, что в мае 1919 года в Петроградском университете появился первый факультет общественных наук (ФОН), заменивший собой упраздненные историко-филологический и юридический.
И нет, советская власть не сидела сложа руки все это время. В течение 1918-1920 годов были проведены мероприятия по организации и обустройству новых оснований высшей школы и будущего исторической науки. Так, например, после создания единого Государственного архивного фонда, решение о введении постоянных архивных курсов в отдельных университетах представляется вполне логичным. Как и появление советских научных организаций, задача которых заключалась в подготовке марксистских специалистов в духе новой эпохи: Социалистической академии, Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК) и Комиссия по истории Октябрьской революции (Истпарт). Все эти научные центры сосуществовали параллельно с прочими академическими структурами, удовлетворяя потребность советской власти в новом типе ученого и преподавателя.
Однако особо резких движений в первое время большевики все же старались не делать и не лезть в переустройство классических академических школ, кафедр и университетов. Все дело в том, что Временное правительство освободило университеты от действия многих особо критикуемых положений Устава 1884 года, предоставив им автономию в решении административных и кадровых вопросов. А потому университеты, каким бы сильным ни было желание власти втянуть их в идеологическую борьбу, мало зависели от политических перипетий, оставаясь эдакими "островками спокойствия". И Бог знает, что может случится, если потревожить ученого, верно?
Вопросы университетской автономии и их неподконтрольностью партии начинают активно решать лишь в 1920 году. Именно в это время щупальца Народного комиссариата просвещения проникают в университетские структуры, утверждая правление вузов и подчиняя назначаемым коллективам Президиумы факультетов. Причем в состав правления вводили не только профессоров, число которых часто квотировалось, но также представителей студенчества и прочих "обычных" работников. Жена историка С.Ф. Платонова писала о ситуации в Петроградском университете следующее:
>"С.Ф. не бывает теперь в заседаниях факультета и совета из чувства брезгливости; ему претит присутствие в них ассистентов, лаборантов и представителей студенчества".
Именно с того времени в университетах берется курс на подготовку школьных педагогов, а не ученых, что не могло не разочаровывать "олдов", которым предложение "сблизиться с жизнью" казалось по меньшей мере оскорбительным. И пусть отдельные старички пытались протестовать, "наверху" считали, что высшим учебным заведениям и историко-филологическим отделениям в частности, следует готовить не теоретиков, а практиков. Не ученых-историков и филологов, а журналистов, критиков, корректоров и учителей.
Вместе с этим в ранние 1920-е начинается активное внедрение в учебные планы сугубо марксистских дисциплин и пополнение преподавательского состава новыми историками-материалистами. А потому разделение преподавателей на "старую" и "новую" школы было предопределено. Отдельные олды, конечно, пытались приспособиться и переделать свои курсы, исходя из "материалистического понимания истории". Однако в подавляющем большинстве эти предложения отвергались. То сами ученые не всегда понимали, что такое этот ваш материализм, то партия не могла четко определиться с тем, как должна выглядеть историческая работа нового типа.
Происходящие в структуре академической школы изменения определяли трансформацию всего подхода к историческому образованию тех лет. В 1921 г. историческое отделение ФОН-а Петроградского университета было преобразовано в общественно-педагогическое, получив вполне четкую задачу - готовить педагогов для трудшкол и рабфаков. Менялось также и число обязательных и элективных курсов, пополняясь такими незнакомыми ранее предметами как "Политэкономия", "История пролетарской революции", "Исторический материализм", "История рабочего класса" и т.д. Множество актуальных до того дисциплин просто отодвигалось на задний план, превращаясь в курсы по выбору или вовсе исчезая из учебных планов. Пренебрежение античной и средневековой историей ставило под сомнение потребность специалиста "нового типа" в том, чтобы разбираться в истории комплексно. Ведь на выходе получался идеологически подкованный и вполне неплохо знающий новейшую историю марксист. С довольно фрагментарными знаниями о том, что происходило за пределами XIX-XX веков. А ему норм.
Для того, чтобы было кому учить марксистских специалистов нового типа в 1910-1920-х годах на свет появляются РАНИОН (Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук), Институт красной профессуры и Институт Маркса и Энгельса, (в 1930-е превратившийся в Институт марксизма-ленинизма) где готовились высшие идеологические партийные кадры и будущие преподаватели общественных наук высшей школы. Помимо этого в первые годы советской власти расцветают разнообразные научные узкоспециализированные общества и журналы, в которых начинает печататься будущая "красная профессура": "Вестник агитации и пропаганды", "Печать и революция", "Пролетарская революция", "Красный архив" и др.
Может показаться странным, но несмотря на активное наступление на "старую" историческую науку в первые годы после революции, реальные изменения в преподавательском составе и подходах к научной работе начались лишь в конце 1920-х годов. А большинство раних преобразований в скором времени начинают постепенно сворачиваться. В 1922 году по стране проносится волна закрытий факультетов общественных наук - они остаются лишь в Москве, Петрограде, Саратове и Ростове. Спустя два года оставшиеся ФОН-ы закрывают прием первокурсников и постепенно отмирают из-за своей... бесполезности. А в 1925 году в МГУ и ЛГУ появляются факультеты, в которых вновь появляются полноценные исторические отделения: факультет этнологии в Москве и факультет языкознания и материальной культуры в Ленинграде.
Конечно, к середине 1920-х годов степень проникновения марксистских элементов в университеты была выше, чем семь-восемь лет назад. Да и М.Н. Покровский со своими прикольными инициативами и концепциями вполне себе на коне. Кстати, именно с его подачи в 1927 году начинается кампания по реорганизации гуманитарного отделения Академии наук и лишению её автономии. Туда постепенно начинают проникать идеологически правильные партийцы, а историки, архивисты, филологи и лингвисты "старой школы" начинают терять свои голоса. В конце октября 1929 года последний руководитель Академии наук, отстаивавший ее независимость - Ольденбург - был смещен в связи с началом известно какого дела. И с этого момента высшее руководство Академии утверждается лишь решением Политбюро, а значит наверх проходили лишь самые адекватные и абсолютно разумные.
Если же вернуться к многострадальным истфакам, то им своего окончательного возрождения придется ждать почти до середины 1930-х годов. Лишь в 1934 году постановлениями СНК СССР в составе Московского и Ленинградского университетов восстанавливались исторические факультеты. Кстати, первым деканом нового-старого факультета МГУ стал Г.С. Фридлянд, историк европейских войн за независимость и революций, в особенности, Французской. Через три года его расстреляют по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Прикольно, да?
В конечном счете усилия советской власти по исправлению недостатков старой "буржуазно-дворянской" историографии оказались не напрасны. И к середине 1930-х можно говорить о подчинении исторической науки интересам государства, потребности которого она теперь обслуживала с опорой на экономический материализм. И тот факт, что после 1917 года в поле внимания ученых появляются действительно новые темы, не поднимавшиеся до того в отечественной истории, не особо спасает. С другой стороны, как бы ни старалась ранняя советская власть, догматизм и унификация не останутся в исторической науке навечно, открывая путь многообразию подходов и интерпретаций. Так что вы это... уважайте родные кафедры и выбирайте актуальные для науки темы. И будет все хорошо.
Автор - Илья Агафонов
Читайте другие статьи автора по тегу #Агафоновкат