Из языческой культуры проклятие как форма словесного искусства пришла в русское средневековье, освящённое уже христианством. Для придания проклятиям дополнительной силы они облекались в стихотворные формы.
Одно такое древнерусское заклинание даже дошло до нас в виде автографа.
Сила слова. Больше, чем поэзия
Древние верили, что если произнести определённые слова, в определённом порядке и в специальной обстановке, то они могут изменить реальность. Люди тысячелетиями молились богам и сочиняли проклятия для своих врагов. В славянской и скандинавской традициях эти малые формы ораторского искусства были частью поэтической культуры.
Мы уже приводили цитату митрополита Илариона Русина (первая половина XI века), который до крещения лично, как и его современники, произносил языческие молитвы. Он называл их "языком гугнивых", намекая на то, что это была особая форма аллитерационного стиха, основанная на принципе повтора звуков и слов.
"Къ сему же гугънахомъ языкы нашими, моляше идолы".
И, действительно, древнейшим славянским стихотворением, сохранившимся до нас, является перевод молитвы "Отче наш" первой половины IX века. Он создан по всем правилам славянского молитвословия и содержит гениальные аллитерации.
А самыми ранними уцелевшими русскими поэтическими произведениями оказались клятвы из договоров князя Игоря (944 года) и князя Святослава (971 года), которые, по сути, являются проклятиями, обращёнными к самим клянущимся и грозящими бедами в случае нарушения договора (роты).
Слово "клятва" часто употреблялось как синоним проклятия и противоположность благословения. Новгородский митрополит Лука Жидята в 1030-х годах перечисляет несколько видов действий в форме "клятв":
"Не кленитеся Божиим именем, ни иною заклинаете, ни проклинаите".
Трудно установить точные различия клятв, заклятий и проклятий, так как этому мешает современное понимание этих слов, но мы можем точно сказать, что эти действия различались по своему объекту: это был сам клянущийся, его оппонент или неопределённый нарушитель установленного правила.
В истории древнерусской поэзии проклятие занимает самое видное место в виде песни о вещем Олеге. Она была написана тогда же, когда и клятва князя Святослава, и формулирует проклятие в мягкой форме предсказания волхвов.
Также приведём скандинавскую поэтическую вису из "Саги об Одде Стреле" (XIII век), которая является частью предсказания колдуньи-вельвы и аналогом предсказания волхвов из русской песни о вещем Олеге (X века).
Но всё же предсказание, хула и окаяние - это близкие, но более мягкие чем проклятие поэтические формы. Проклятие как и скандинавский нид - это проактивное пожелание бед и смерти, исходящее от произносящего его. Как молитва или клятва (рота), проклятие и заклятие - это обращённое к высшим силам слово, которое должно изменить будущее.
В этом смысле больше походит на проклятие гениальная поэтическая молитва Ярослава Мудрого перед битвой со Святополком, чем, например, окаяние Святополка в каноне Борису и Глебу XI века (о нем будет отдельный очерк). Ярослав перед битвой произносит:
В каноне же Святополк подвергается окаянию "задним числом", так как уже известно, что он "от наказания праведного не убежал". А Ярослав молится перед битвой, исход которой заранее не был известен.
Однако, молитва Ярослава была написана где-то в конце XI - начале XII века, так что её нельзя считать оригинальным проклятием, как и слова волхвов из песни о вещем Олеге - всё это части литературных произведений, описывающих прошлое.
Самым же зловещим литературным проклятием Древней Руси можно считать предсказание православного монаха, о котором рассказывает и церковная литература, и светская поэма "Слово о полку Игореве".
"Плачется мати Ростиславля"
О силе слова нам рассказывает Киево-печёрский патерик XIII века, иллюстрируя её различными вариациями предсказаний и проклятий монаха Григория, жившего в XI веке. Его жизнь закончилась беспрецедентным конфликтом с переяславским князем Ростиславом в 1093 году.
Ростислав Всеволодович, собиравшийся со своим братом Владимиром Мономахом в поход против половцев, шёл с дружиной в Печерский монастырь для молитвы и благословения и остановился на берегу Днепра. Туда же вышел по своим делам и монах Григорий. Княжеские слуги стали издеваться над старцем, "метающе словеса срамнаа".
В ответ они услышали предсказание Григория, в котором были такие слова:
"Но плачитеся своеа погыбели..., яко вси вы в воде умрете, и съ княземъ вашим"
Ростислав, рассердившись и посчитав слова старца "пустошью", приказал связать и утопить Григория в Днепре.
Битва с половцами была неудачной, и русским князьям пришлось спасаться бегством, во время которого при переправе через реку Стугну Ростислав утонул на глазах у своего брата Владимира. Как пишется в патерике, с ним погибли в воде и все его воины.
Резюмируя эту историю, автор цитирует псалом 108:
"Не въсхотѣ благословениа, и удалися от него; възлюби клятву, и прииде ему".
Таким образом, православные также использовали проклятия ("клятву") как форму влияния на реальность. А в описанных с Григорием чудесах очень трудно найти грань с языческим мистицизмом.
Исследователи указывают, что ученик Феодосия Печерского в "Повести временных лет" обвиняет своих современников в том, что они, как язычники, считают плохой приметой "встречу" с монахами или отшельниками. Видимо, в этой обиде автора отразился случай с убийством его собрата по обители Григория.
Затем этот инцидент был представлен монахами уже в виде рассказа о мистическом предсказании гибели князя. Этот рассказ уже существовал ко времени написания "Слова о полку Игореве", так как он отразился в поэме в виде небольшого, но гениального отрывка о гибели Ростислава в предфинальной сцене бегства Игоря.
Сам отрывок мы разберём в отдельном очерке, лишь отметив здесь явную ссылку в нём на слова монаха Григория, который призывал "плакать" о гибели князя. В "Слове" на правом берегу Днепра плачет мать Ростислава, указывая на то, что именно Днепр "затворил" её сына под водой, обозначая высшее место Славутича в языческой иерархии рек.
Этот мотив повторяется и в плаче Ярославны, обращающейся к Днепру о помощи своему мужу. Помогает Игорю другая река - Донец, но перед разговором с ним князь вспоминает именно отрывок о смерти Ростислава. И лишь поэтический язык в перепалке с Донцом помогает Игорю вернуться в Русскую землю.
Поэзия могла как наслать беды, так и спасти от неминуемой гибели, вернуть героя-поэта из царства тьмы.
Древнерусские проклятия от первого лица
И всё же рассказы и стихи о проклятии Ростислава - это тоже литературные произведения, а не сами проклятия. Сохранилось буквально несколько строчек оригинальных проклятий в древнерусских автографах.
Среди нескольких граффити и берестяных грамот самым известным поэтическим проклятием (о котором будет отдельный очерк) является новгородский стихотворный заговор XIII века на финском языке, упоминающий стрелы бога Юмала и "судные оковы". О них также говорят древнерусские тексты и скандинавские саги как об оружии чудских колдунов против их вооружённых врагов.
Так что выражение "метать словеса" в Древней Руси понималось буквально - по аналогии с метанием волшебных стрел или копий.
В связи с режущим оружием мы знаем ещё одно проклятие, которое менее известно и не описано как поэтическое. Это автограф Ежика (имя звучало как Ежик или Ежько) на рукояти ножа из древнерусского города Дорогычина (ныне - Дрохичин на востоке Польши). Нож датируется концом XI - началом XII века, то есть Ежик был современником монаха Григория.
На ручке сделана надпись в три строчки, которая является самым ранним оригинальным древнерусским стихотворным проклятием. Реконструируется отрывок следующим образом:
В этом коротком отрывке, даже не поместившемся полностью на рукоятке, соблюдается ряд принципов древнерусской поэзии. Буквы "ь" и "ъ" следует читать как краткие "и" и "о" соответственно, что бы получить примерное древнерусское произношение.
Аллитерационные пары слов распределяются по строчкам (графически автор их не выделял): "Ежьковъ ножь" и "проклятъ будеть". Есть параллельные межстрочные созвучия "Ежьковъ" - "А иже", "украдеть" - "будеть".
Даже такой приём, как имяславие, прекрасно представлен в этом отрывке фугой "Ежьковъ" - "ножь" - "А иже". В этой связи можно считать данное проклятие авторским - написанным либо самим Ежиком, либо по его заказу.
Проклятие Ежика направлено против возможного вора его ножа. Как и многие проклятия оно не имеет конкретики (санкций и актора), но в контексте самой вещи и древнерусских клятв X века о карающем оружии можно сказать, что реализацией проклятия могли быть раны от украденного ножа.
Рассмотрим и контекст.
Контекст для проклятого ножа
Начнём со скандинавского влияния на русскую культуру.
Проклятый нож - это младший брат русско-скандинавского меча Тюрфинга, при обнажении которого обязательно должна была пролиться кровь, принесена "жертва".
Клятвы русов на мечах, вероятно, имели культурную связь с этим представлением о том, что оружие, снабжённое заклинательной формулой, способно действовать самостоятельно.
Древнейшими из известных на Руси заклинательными формулами являются скандинавские надписи X века из Ладоги и Новгорода. Но они носят гадательный и защитный характер.
Елена Мельникова считает, например, что князь Олег в русско-скандинавских сагах был знатоком "рун пива", специальных формул, которые спасали от яда в напитке. Этот его дар отразился в летописной истории об отравленном вине, не приняв которое Олег получил прозвище Вещего.
Что касается менее эпичных и более близких аналогий проклятия ножа Ежика.
Есть его некая схожесть с ножом Потворы из Киева XII века, которую Борис Рыбаков называл, исходя из имени, колдуньей. И не все исследователи согласны, что Потвора ("чародейство", "чародейка"), упоминаемая в надписи на пряслице из клада с ножом, это имя собственное.
Аллитерационная пара в надписи "потворинъ прясльнь" является самой короткой поэтической заклинательной формулой со значением "пряслице чародейки" или, переносно, "чародейное пряслице". Надписи на пряслицах XI-XIII веков иногда были молитвами или заклятиями: "Г(оспопод)и, помози рабе своей и не даи..." или "(кто-то) наидёт".
Нож Потворы в свою очередь функционально связан с кинжалом "ангела смерти" русов X века, который предназначался для заклания людей и животных.
Мы сознательно нагнали языческого нуара, чтобы объяснить источники первобытного страха перед проклятием в русской культуре.
Для того, чтобы убедить окружающих в силе проклятий, были пролиты буквально реки крови, как об этом сказано в летописной повести о сражении между Ярославом и Святополком или в рассказе о гибели Ростислава.
Как же языческие проклятия стали в XI веке частью православной культуры?
Владимирова клятва
Первым из русских христиан, кто произнёс проклятие, был сам креститель Руси - князь Владимир.
Если Лука Жидята перед лицом восстания волхвов в 1024 году считал проклятия пережитком язычества, то его современник летописец Ярослава не погнушался включить в свою летопись рассказ о предсказании волхвов князю Олегу.
Тот же летописец вкладывает первое христианское проклятие в уста Владимира Святого. Более того, Владимир, по этому свидетельству, произносит свои слова в главном православном храме страны - в Десятинной церкви.
В летописи сказано:
Увидел Владимир, что церковь построена, вошел в нее и помолился Богу... И, помолившись Богу, сказал он так: «Се даю церкви сей святѣй Богородицѣ от имѣния своего и от моих град десятую часть».
Вполне возможно, что эти сведения восходят ещё к самой первой дошедшей до нас летописи, которую цитирует Иаков Мних в 1070-е годы:
"В девятый год десятину блаженный христолюбивый князь Владимир дал церкви святой Богородицы из достояния своего".
Вместе с тем, летописец Ярослава, сам связанный с Десятинной церковью в первой четверти XI века, ссылается на некую запись заклятия Владимира:
И положи, написавъ, клѧтву въ церкви сеи, рече: "Аще кто сего посудить, да будеть проклѧтъ"
Некоторые историки считают, что мы имеем дело с некой грамотой, данной князем церкви Богородицы, скреплённой клятвой Владимира.
Нетрудно заметить, что клятва-запись Владимира ближе всего походит на проклятие Ежика, что заставляет думать о типовой форме проклятий в X-XI веках. Мы даже можем реконструировать изначальный поэтический строй клятвы Владимира.
В первой строчке аллитерация строится на повторах "аще/осе/осу" и двух "т", во второй - на повторе "дап/тъб" и "ятъ/еть". Между строчками имеется оконечное согласие "посудить" - "будеть".
Формула "да будет клятъ" встречается ещё в договоре Игоря с Византией 944 года, поэтому перестановка слов из летописи вполне допустима в соответствии с этой формулой и строчками Ежика. При реконструкции мы также выбрали порядок слов в первой строчке из Лаврентьевской летописи.
Таким образом, Владимир Святой, по утверждению своих младших современников, поставил типовое древнерусское проклятие на службу православной церкви.
Вслед за князем стали делать записи-проклятия в церквях и обычные люди. Эти граффити уже более похожи на то, что называют проклятиями в современной фольклористике: "Козьма тать украл єси масо асілонь твоі кокаш амінь" ("Кузьма – вор, украл мясо, чтобы тебе ноги спутало", в Киеве), "Оусохните ти роуки" (на заклинании перепёлки в Новгороде).
Уже с середины XI века конкуренцию языческим волхвам в проклятиях, адресованных князьям, стали составлять монахи. Проклятия были как персональными (в случае с Ростиславом и его воинами), так и всеобъемлющими, затрагивающими всё русское государство.
Сила таких посылов и предсказаний заключалась в их публичности, пропагандисткой силе и обоснованности историческим опытом, а также держалась на страхе перед магией слов, которая была тем сильней, чем ярче и выразительней были высказываемые слова.
Благодаря силе поэзии заклинательные формулы из договоров русов X века смогли дожить до новейшего времени в устном народном творчестве
и народной магии.
Оставайтесь на канале - узнайте больше о магии поэзии.
#Древняя русь #заклинания #славянское язычество #молитвы #история россии #проклятия #магия