Помню, в беседе с одним моим приятелем-синефилом зашла речь о «магическом реализме»: как оказалось, Миша (так его звали) признавал мастером лишь Маркеса. «А Кортасар?», - спросил я. «Ну, конечно, лучше, чем Борхес, но все равно не мое», - последовал ответ. Вот и сейчас, с запозданием более чем в пятнадцать лет (именно тогда был разговор) прочитал четыре самых известных сборников рассказов Хулио Кортасара (и еще пять скачал, но еще не знаю, буду ли читать): «Бестиарий», «Конец игры», «Тайное оружие» и «Все огни – огонь». Надо признать неоспоримым факт, что все стоит читать в свое время: молодежи – своя литература, зрелости – своя. И как бы меня порой не восхищали некоторые новеллы «Бестиария» своей сюжетной свежестью, меланхоличной минорностью и пафосом борьбы с повседневностью силами фантазии и воображения, другие сборники оказались для меня нелегким чтением (читал лишь бы дочитать).
Когда-то, лет десять назад будучи влюблен в свою студентку-художницу, обожавшую Кортасара, я на гормональном подъеме проглотил «Преследователя» (предпоследний текст сборника «Тайное оружие»). Читая его теперь, вижу и ценю мастерство автора, решившегося говорить о музыке языком литературы (столь же амбициозная задача, что и в «Докторе Фаустусе» Томаса Манна), однако, реальная судьба Чарли Паркера, изложенная языком прозаического вымысла меня уже не трогает, и я во многом отказываюсь от превосходных эпитетов, которыми осыпал эту повесть в своем видеоблоге. Работа целой бригады переводчиков, трудившихся над русификацией новелл этих четырех сборников достойна самых высоких похвал и наград, однако, увлечь читателя перипетиями жизни аргентинцев и французских иммигрантов при минимуме (надо это признать) той самой магии и фантастичности, которым знаменита латиноамериканская литература, увлечь порой вопреки замыслу автора – решительно невозможно и выше сил самых талантливых толмачей.
Из всех четырех сборников «Бестиарий» самый сильный: здесь из восьми рассказов больше половины запоминаются, прекрасно написаны, увлекают и завораживают своей необычностью. Так, к примеру, весьма лаконичные «Захваченный дом» и «Автобус» представляют собой емкие притчи о политическом насилии, а «Цефалея» и «Бестиарий» огорошивают неординарностью авторского взгляда на вещи. Однако, наиболее мне запомнились «Цирцея» (одна из самых удивительных историй любви, которые приходилось читать) и «Врата неба» (возможно, лучшая новелла Кортасара вообще, по крайней мере из прочитанных), неожиданно перекликающаяся и тематикой, и стилем с «Ночными дорогами» Газданова. В самом слабом сборнике из перечисленных («Конец игры») запоминаются лишь три рассказа: история подростковой любви и ревности в новелле, давшей название всему сборнику, прекрасная миниатюра «Желтый цветок» о реинкарнации и особенно выразительный рассказ «Менады» своим портретом эмоционального неистовства напоминающий тексты раннего Сорокина.
Также в сборнике «Тайное оружие» запоминается мне теперь вовсе не «Преследователь» и весьма посредственная история «Слюни дьявола», почти до неузнаваемости переработанная Антониони в «Фотоувеличении» (так что фильм получился гораздо лучше первоисточника), а скромная, но емкая новелла «Добрые услуги», напомнившая мне недавно вышедший фильм Альфонсо Куарона «Рома». Конечно, нельзя не отметить рассказ «Южное шоссе», вошедший в сборник «Все огни – огонь» и дважды экранизированный (фрагментарно Годаром и детально Коменчини), здесь все прекрасно: и бытовая фантастичность истории, и магия слов и пафос людской солидарности, так мерзко невелированный случаем. Также неплохим получился и рассказ «Другое небо», написанный почти синхронно с «Игрой в классики» и частично пересекающийся с этим романом сюжетно.
Одним словом, читать новеллы Кортасара – большой труд: ищешь жемчужины в неприятных на ощупь раковинах, но редко когда их действительно находишь. В то же время, прочитав наряду с четырьмя сборниками малой прозы Кортасара еще и три сборника Борхеса, о которых уже писал, могу согласиться с моим приятелем-синефилом: Кортасар лучше Борхеса, по крайней мере его тексты – не просто развлечение и гимнастика для ума, как у слепого аргентинца, но хоть какое-то все же отражение и иногда и преображение действительности. Правда, чисто магического в этом реализме все-таки мало, это не Маркес.