Поселок, в котором находится дом, в котором живет домовой, - старинный рабочий, который уютно разместился недалеко от Волги немного в стороне от Золотого кольца России. Там есть все, что нужно для комфортной спокойной жизни, и даже больше.
Когда-то поселок был графским имением. В центре до сих пор стоит барский дом, как полагается по моде начала XIX века, с колоннами, портиками и флигелями. Рядом с ним еще сохранились небольшие двухэтажные дома для прислуги. И, хотя к самому дому пристроили уродливый огромный спортзал, а на заднем дворе вместо цветника теперь футбольное поле, сохранился английский парк с темными аллеями из старых лип, с круглым прудом, в центре которого насыпной остров. До революции на острове и по углам парка были прекрасные беседки. Конечно, теперь их уже не осталось, а только фундаменты немного виднелись из-под земли, но мысль о том, что здесь была роскошь и красота, почему-то всегда грела душу. По поселку ходили легенды про то, как работники клуба, который теперь был в графском доме, находили на чердаке роскошные канделябры, а в подвале видели заваленный подземный ход, который, будто бы вел в парк.
Парк в поселке называли рощей. Его расширили: выкорчевали заросли ольхи, которая могла заполонить все пространство за несколько лет и сделать непролазными чепыжами любое поле в союзе с крапивой и иван-чаем, которые вырастали в два человеческих роста. На освобожденном месте посадили березы и липы. Рощу берегли, за ней ухаживали. Там проходили все массовые гуляния поселка, будь то день «города», привычно закрепленный за православной Троицей, 9 мая (памятник погибшим односельчанам стоял там же) или день Молодежи, на который обязательной программой был «костер на шишке», то есть на насыпном острове посреди пруда. Для костра туда свозили огромные сухие бревна и доски, поджигали его в сумерки. На «шишке» посреди воды он пылал, как огромная свеча на фоне заката и потом, в ночной темноте. Роща была прямо за домом, поэтому все семейство, за исключением домового, выходило любоваться закатом, праздником, смотреть на костер, слушать музыку, танцевать. На медленный танец отец неизменно приглашал маму, мама клала голову ему на плечо, а девчонки, дурачась, танцевали у них под ногами.
Пруд чистили обычно весной. Нанимали бригаду рабочих, которые на плоту плавали и ведрами, с привязанными к ним длинными шестами, черпали ил со дна. Потом пожарная машина перекачивала из недалекой речки воду, заполняя пруд до краев. На острове вырубали деревья и очищали его от сорной травы. Было красиво. Для чистки на пруду держали небольшой плот. На нем-то однажды по весне девчонки и отправились в плавание. Ни одна из них не умела плавать, поэтому, когда мама все-таки нашла их посреди пруда (план был пробраться на шишку, но что-то пошло не так и грести стало нечем), она даже ругаться не стала, а сначала тихо села на траву (ноги ослабли от ужаса), а потом, молча сняв туфли, прямо в платье поплыла за плотом и, выловив в воде веревку, за которую плот привязывали к дереву на берегу, подтянула его к берегу. И только там, когда девочки уже были на берегу, стуча зубами от холода, она разрыдалась в голос. И это было пострашнее взбучки, которую сестры-таки получили от домового. Мама никогда не плакала. Она посмеивалась над отцом, который мог прослезиться над книгой, но сама – никогда. А тут! Отец, который тоже бегал их искать, но в сторону школы, встретил их по дороге к дому молча. Он обнял мать и отвернулся. Притихшие девочки просидели весь вечер в своей комнате, напуганные. Перед сном было принято решение идти просить прощения. Приняв раскаяние, мама только обняла своих горе-путешественниц. Домовой еще что-то ворчал. А вот отец, добрейшей души человек, хлопнул дверью кабинета и неделю с девчонками не разговаривал! Они слышали, как мама увещевала его: «Их просто надо научить плавать и объяснить, что опасно вот так сбегать из дому.»
Платила за все богатая прядильно-ткацкая фабрика, которая поставляла суровую ткань и по всей стране и практически во все близлежащие государства.
Монструозное здание фабрики тоже было в центре поселка. Его построили уже в конце XIX века на деньги местного очень богатого купца. Там работала бОльшая часть населения поселка. Кирпичное здание с огромными грязными окнами не умолкало ни днем ни ночью. Станки стучали так, что фоновый шум даже на улице был постоянный, а работницы, оглохшие после смены кричали даже когда было тихо.
У фабрики было все, что полагалось самодостаточному предприятию: детский сад, арендованные санатории на юге, профилакторий, медицинский и зубной кабинет и труба, которая издавала три мощнейших гудка во время праздников, приглашая людей на демонстрацию. Фабрика строила жилье, магазины, благоустраивала поселок. Рабочий класс жил в достатке и спокойно. Фабричное начальство было инициатором постройки в поселке большого кооперативного универмага, в который продукцию поставляли партнеры из всех стран, которые сотрудничали с нею. Он был магазином с чуть ли не самым богатым ассортиментом в округе. Такой дворец из стекла и бетона в стиле конца 60-х. А уж владельцы паевых книжек, которые вложились в строительство, имели такие льготы, что за копейки могли купить очень дефицитный товар.
У фабрики был свой парк. Он был гораздо меньше рощи и назывался просто «парк» или «фабричный парк». Построили его в 30-е годы 20-го века со всеми атрибутами того времени. Там была железная ограда с кирпичными оштукатуренными и покрашенными столбами, летний кинотеатр в стиле сталинского классицизма, пруд раза в три меньше, чем пруд в роще, но зато с фонтаном в виде слоника, у которого вода струилась из поднятого вверх хобота, танцплощадка с летней круглой с навесом сценой и тир. На площадке обычно размещались летние аттракционы, изредка приезжавшие в поселок. Туда изредка папа водил дочерей, чтобы покатать на каруселях. А еще там летними вечерами были танцы. В летнем кинотеатре крутили кино. Тир построили позже всех сооружений. Это был такой подземный бункер, что-то вроде бомбоубежища. Туда школьников водили во время уроков физкультуры пострелять.
Конечно, в таком поселке должна была быть школа. Здесь их было целых три! Рядом с фабрикой располагалась специальная (коррекционная) школа-интернат. Подчинялась она областному начальству, поэтому дети там учились со всей области. Дети особенные. В поселке эту школу называли школой дураков.
Вторая находилась не в поселке, а в паре километров от него, в местечке с поэтичным названием Хреново (ну тут уж, извините, из песни слова не выкинешь). И все банальные шутники до единого спрашивают, куда в этом названии ставить ударение. Эта школа была самой старой. Ее возвели на деньги того же купца, который построил фабрику, еще в 1902 году. Это была школа для детей с тяжелыми нарушениями речи. Одна из 3 или 4 на всю страну. В поселке про нее мало что понимали, поэтому на всякий случай относились к детям, которые там учились, почти так же, как к ученикам из школы для дураков. Сестры остерегалась делать такие выводы: мама там училась. Большое старое школьное здание имело два этажа. Потолки в классах 5 метров, чугунная лестница с прекрасным литым узором перил, почти как в доме, которая гудела, когда на перемене ученики бежали по ней в столовую или в единственный в здании туалет в подвале.
Третья школа – общеобразовательная, новая, построенная в год рождения Маринки, была самой большой в районе. Там учились больше 800 человек. Это в поселке на 7000 населения. Здание школы популярного тогда типа «самолет» поставили на отшибе в чистом поле. Сам поселок буквой Г вытянулся вдоль дороги. Когда стали копать котлован для школьного фундамента, вдруг оказалось, что под ним, под пустырем, довольно большое подземное озеро. Выкопали второй котлован подальше – снова вода. Вот так и оказалась школа равноудаленной от всего населенного пункта. Дорога к ней шла грунтовая и была засыпана гравием. По иронии судьбы асфальт на нее положили именно в то лето, когда Маринка сдала экзамены и отпраздновала выпускной. Школа была оборудована по последнему слову техники: мастерские для мальчиков – токарные и слесарные, для девочек – швейные и поварские, был гараж, была лыжная база, позже поставили компьютерный класс, спортзал со всем оборудованием, физика, химия, биология…
Строго говоря, была еще одна школа – школа искусств. Двухэтажный дом послевоенной постройки стоял напротив клуба (то есть бывшего графского дома). Но до поры занимала эта школа в этом доме только половину первого этажа, строго говоря, даже всего 2 кабинета: большой – для художественного отделения, и разделенный на 4 секции – клетушки, маленький – для музыкального. В комнатках музыкального отделения нужна была хорошая звукоизоляция: представьте, как одновременно идут занятия на фортепиано, аккордеоне и домре… Ужас! Поэтому было решено оббить стены ячейками из-под яиц. Получилось сомнительно по поводу изоляции и футуристично по внешнему виду. Так было, когда Маринка туда поступала. Папа привел ее, чтобы записать на баян. Но при прослушивании вдруг выяснился непонятный абсолютный слух. Директор школы искусств – замечательный человек, ухватился за такую талантливую девочку мертвой хваткой и уговорил таки отца отдать ее на фортепиано. Вскоре оно было куплено с рук, в долг, очень недешево. Его втащили рабочие в дом, разобрав крыльцо. У Светки уже не было выбора. Второй инструмент, который стоит три папины зарплаты, семья бы не потянула. А через некоторое время директором школы искусств стала молоденькая девочка, только что закончившая музыкальное училище. Она-то и добилась, чтобы эта школа занимала все здание. Появились и другие отделения: хоровое, хореографическое. Жизнь кипела.
Напротив клуба было еще одно чрезвычайно примечательное здание – пекарня. На самом деле, это нижний этаж взорванной в 1956 году роскошной Троицкой церкви, построенной в конце XVIII века тем же графом, который после войны 1812 года, не добравшейся до этих мест, поставил себе новый дом. Она пережила революцию, гражданскую войну, Великую Отечественную, гонения и репрессии на церковь. Сгубил ее непримиримый коммунист Хрущев. Говорят, что человек, который полез снимать крест с купола, сорвался. Суеверные граждане, не вполне коммунисты, чтобы не разбился еще кто-нибудь, решили ее взорвать от греха подальше. Но первый этаж устоял, не смотря ни на что. Вот тогда и решено было переоборудовать его под пекарню. Хлеб там выпекали необыкновенный. Домовой любил теплую хрустящую душистую корочку и вздыхал: «Как пряник!».
Была еще и другая – кладбищенская церковь. Она стояла на отшибе, за речкой, там, где строить дома начали совсем недавно. Построена она была в одно время с графским домом и сохранилась прекрасно. Территорию ее обихаживали. Христианские праздники справлял весь поселок, так же как и советские. На Пасху пекли куличи и красили яйца во всех семьях, даже неверующих, и носили их освящать. А во время крестного хода поселок делился надвое: одни шли с молитвами и иконами, другие стояли в добровольном патруле и строго следили, чтобы туда не проникли пионеры и комсомольцы. Посвящена была церковь святому Сергию Радонежскому, поэтому и про смерть говорили: «Отправился к Сергию».
Жизнь в поселке была не то чтобы беззаботная, а какая-то мирная, размеренная. Спокойная была жизнь. С радостями и горестями, но без больших бед.