Григорий Иоффе
— Вчера в секцию записался! — похвастался Колька Трюкин.
— В какую? — спросил Смирнов.
— А в эту, в катание, как его, ну в такое катание...
— На качелях, что ли?
— Нет, другое, которое зимой, на этих, как их...
— На санках?
— Нет, с ботинками. Как их?
— Коньки? Фигурное катание, что ли?
— Ага. Фигуристом буду.
— Молодец! — похвалил Смирнов.— Хорошая секция.
— Это что! — раззадорился Трюкин.— Я ещё запишусь. Во все школьные кружки, и в детский клуб, и в Дом пионеров!
— Зачем во все-то?
— Понимаешь, Смирнов, человек, а тем более современный, обязан быть гармонично развитой личностью.
— Ну и шёл бы на гармошке учиться. Другие-то кружки зачем?
— Можно и на гармошке,— согласился Трюкин.— Ты только главное пойми: гармоничный — это значит разносторонне развитый, который всё умеет. Ты возьми Тупицину. На английский ходит — раз, на хор — два, на вязание — три, на гимнастику спортивную и художественную — пять...
Прошло два дня и Трюкин доложил:
— Ну, Смирнов, порядок! Смотри и учись.
— Записался? Куда? — поинтересовался Смирнов.
— Везде! Значит, в это, в катание — раз, в умелые руки — два, ни гитару — три, на французский — четыре, на большой и настольный теннис — шесть, и ещё в эту, как её, в хор... хор...
— В хор? Да кто же тебя туда записал? — удивился Смирнов.— Тебе же слон на ухо наступил, ты сам хвастался.
— Да не в хор, не где поют, а наоборот, молчат все время.
— В пантомиму, что ли?
— Да нет, она по-другому называется, но похоже. Хор... хор.. где танцуют, во!
— В хореографию, значит,— догадался Смирнов и с сомнением оглядел квадратную фигуру Трюкина.
— В неё,— подтвердил Трюкин.— Плясать буду.
Прошло две недели и Смирнов зашёл навестить заболевшего Трюкина. Колька стоял посреди комнаты в первой хореографической позиции, но не в тапочках, а в коньках. Правой рукой от что-то выпиливал лобзиком, а ракеткой, которую держал в левой, колотил мячом в стенку. Кроме того, на груди Трюкина висела гитара и медиатором, зажатым в зубах, он тренькал по струнам.
Увидев Смирнова, Трюкин переложил медиатор за щеку и картаво сказал:
— Бонжур, мусье Смирнов!
— Здоров,— отвечал тот.— Ты чего в школу не ходишь?
— Некогда мне, Смирнов, глупостями заниматься,— объяснил Трюкин, перекладывая лобзик в левую руку, а ракетку в правую и меняя одновременно первую позицию на вторую.— Школа — что? В школу каждый дурак ходить может. Там разве научат чему? А человек, я тебе объяснял как-то, должен быть что?
— Гармонично развитой личностью,— ответил Смирнов и, достав из кармана губную гармошку, сыграл марш «Прощание славянки». Потом спел арию тореадора из оперы Бизе «Кармен», починил колченогий стул, сплясал камаринского и, наконец, сев на шпагат из стойки на руках, пересказал по-английски «Красную шапочку».
— Раз, два... четыре...— Трюкин едва успевал считать таланты Смирнова.— Ну ты даешь! Сколько ж у тебя кружков?
— Ни одного,— сказал Смирнов.
— Так я и поверил! — протянул Трюкин.— Откуда же ты столько всего... этого?
— Откуда? — переспросил Смирнов.— А вот ты на музыке что делаешь?
— Я-то? Ну, когда в морской бой, когда из трубочки пуляю.
— А я петь учусь и нотной грамотой занимаюсь. А на труде?
— Перед трудом у меня, знаешь, почему-то колики в животе начинаются,— пожаловался Трюкин.
— А я на труде сам табуретку сделал! А на английском ты чем занимаешься?
— Хе, ты, что ли, моего учебника не видал? — удивился Трюкин.— Я там всем англичанам усы и сабли пририсовал!
— А мы на уроках уже Диккенса в подлиннике читаем,— сообщил Смирнов.— Кстати, что-то я тебя на физкультуре не видел ни разу.
— Освобождение у меня. Больной я. Сам, что ли, не видишь? — засипел Трюкин и сунул подмышку градусник.