«Повесть о Татариновой» петербургской поэтессы Анны Радловой (1931) рассказывает о сектантской общине Екатерины Татариновой, существовавшей в Петербурге во времена Александра I. В это тайное общество были вовлечены представители высших кругов российского дворянства. Его конечной целью было не много ни мало установление скопческого владычества и полное преобразование государства на духовных, мистических началах.
Делимся фрагментом эссе поэта, драматурга и переводчика Олега Юрьева о Екатерине Татариновой и Анне Радловой из сборника «Неспособность к искажению».
Секты в русской литературе
Повесть Анны Радловой была далеко не первым и далеко не единственным литературным сочинением о Екатерине Татариновой. Еще во второй половине XIX века тайные оргиастические и апокалиптические секты вошли в большую моду.
Хороший пример «Белые голуби» (1867) П. И. Мельникова-Печерского (1818–1883), который в качестве правительственного чиновника «по духовным делам» Мельникова преследовал «уклонистов» от официальной Церкви, а в качестве писателя Печерского не без воодушевления о них писал. Упомянутая книга посвящена в основном секте скопцов. В ней, однако, содержится объемистая глава, посвященная «общине Татариновой», группе, состоявшей из представителей высшего дворянства и художественных элит Петербурга начала XIX века и собиравшейся для радений в Михайловском замке, где Татаринова жила на казенной квартире.
С возникновением декадентства и развитием символизма исторический, фактический интерес к Татариновой и к сектантству как таковому заместился интересом мистическим, мифологическим и отчасти даже политическим.
Андрей Белый в «Серебряном голубе» (1909) превращает хлыстовский «корабль» с его богородицей Матреной в символ зреющей народной революции. Михаил Кузмин, увлекшийся старообрядчеством, путешествует на Русский Север и сочиняет «духовные стихи». Мережковский в романе «Александр I» (1911), где фигурирует и Татаринова, развивает идеи о «Третьем Завете », о противопоставлении Россия — Европа, о сектантстве как фундаменте русской революции и т. д. и т. п.
В 1922 году Борис Пильняк (1894–1938) публикует роман о России в годы революции — «Голый год». В этом романе, мгновенно сделавшем Пильняка знаменитостью, белые, чистые, сытые степные деревни сектантов противопоставлены кошмару заросших грязью, жестокостью и голодом городов. <...>
Через двадцать лет после Мережковского и десять после Пильняка Анна Радлова противопоставляет язык документа и символизму, и его раннесоветскому ученику. Этот «документальный язык» не создает, однако же, никакой исторической объективности. Радлову интересуют не исторические формулы, а судьба и образ Катерины Татариновой, женщины, на которую она проецирует себя самое. Она воспринимает судьбу Татариновой лично и всерьез, потому что всерьез и лично воспринимает себя.
Кем была Екатерина Татаринова
Е. Ф. Татаринова (1783–1856), урожденная баронесса фон Буксгевден, была вдовою героя Отечественной войны с Наполеоном и дочерью «царской няньки», то есть придворной дамы, приставленной к воспитанию императорской дочери Александрины, по каковой причине она (точнее, ее мать) и могла жить в Михайловском замке. В Михайловском замке было много свободной жилплощади — царь его не любил: здесь — вероятно, не без его ведома — убили его отца.
Вне всякого сомнения, татариновская община ведет свое происхождение от секты скопцов. Пророчица была лично благословлена на свою деятельность живым Богом (в совершенно прямом смысле слова: Богом) и новооткрывшимся царем Петром III, известным также как крестьянин Кондратий Селиванов. Секта Татариновой практиковала, однако, «скопчество light» — так называемое «духовное оскопление». Возможно, Селиванов, знакомый с высшими людьми империи, включая сюда обоих современных ему царей, Павла и Александра, довольно скептически оценивал силу духа «образованных». Мы не станем мучить читателя описанием чудовищных самоистязаний, которым вполне добровольно подвергали себя скопцы (в том числе и женщины), скажем, однако, что Селиванов был, скорее всего, прав.
Безусловное требование физической кастрации оттолкнуло бы представителей высшего русского дворянства, а духовное подчинение высшего слоя Российской империи было частью грандиозного плана: превратить Россию в скопческое государство.
Это доказывают подробно процитированные Радловой в «Повести о Татариновой» письма бывшего польского камергера Еленского, оскопившегося и ставшего (по крайней мере, в своих собственных глазах) руководителем скопческого государственного переворота, к Н. Н. Новосильцеву, члену так называемого «Тайного комитета», самого ближнего и доверенного кружка советников и личных друзей Александра I.
Скопческое владычество, в письмах камергера подслащенное всевозможными патриотическими обещаниями (победа над всеми врагами, мировое владычество и т. п.), очевидным образом предполагало постепенное оскопление всего населения России и, таким образом, прекращение существования русского народа и государства.
Несомненно, Катерина Татаринова и ее паства не были полностью посвящены в этот план и не осознавали его размаха. Они лишь время от времени собирались в татариновской огромной «зале» и радели — пели духовные песнопения, молились, скакали и вертелись и получали видения:
Быстро и мерно развевается белое широкое платье, как парус, гонимый ветром. Сложивши руки крестом, белый, в белой рубахе (только синие глаза горят, как два святых угля) кружится с Катериной Филипповной Алексей Милорадович. <...> Поют шепотом. Крика не надо. Стозвонная музыка раскрытых сердец заглушила бы всякие песни. Вот старик Пилецкий скачет жертвенным козлом. Миклашевский кружится, как опьяневший паяц. Вера, Анна, Мария, еще Вера, Пелагея, Анна, Наталия, Елисавета, и Петр, и Михаил, и Павел, и князь Александр, и Федор, и иерей Иов, и Алексей, и еще, и еще, имена же ты их веси, Господи, кружатся посолонь.
И среди них, раскинув руки, закрыв глаза, как некий невроспаст, выпустивший нитки своих ополоумевших кукол, — вертится так, что уже лица не видно, в духовном, непорочном вальсе безликая, белая, как Ангел Смерти Азраил, статская советница Татаринова.
Члены общины приходили к Татариновой и по отдельности — за предсказанием будущего, за советом и помощью.
После смерти императора Александра положение ее резко ухудшилось. Новый царь Николай I, в отличие от своего брата, не имел предрасположенности к мистике; власть с неудовольствием посматривала на собрания у Татариновой (уже не в Михайловском замке, а в доме на выезде из Петербурга). В 1837 году она даже была обвинена в организации тайного общества и сослана в монастырь, где через десять лет (так долго она сопротивлялась!) подписала письменный отказ от всякой такого рода деятельности. Татаринову отпустили из монастыря с разрешением жить в Москве (но не в Петербурге). В Москве она и умерла 12 июля 1856 года.
Скопческая утопия лопнула задолго до ее смерти: камергер Еленский с его предложениями по усовершенствованию России был объявлен душевнобольным и сослан в дальний монастырь (русское правительство было непоколебимо убеждено в оздоровительной и педагогической действенности монастырского заключения). Бог Кондратий Селиванов также был удален из Петербурга, секта ушла в глубокое подполье. Последние известные нам процессы против скопцов велись уже в советские времена, в конце 1920-х — начале 1930-х годов, то есть как бы параллельно сочинению Радловой «Повести о Татариновой».
Нет никаких сомнений в том, что Радлова и ее муж рассматривали революцию 1917 года, Гражданскую войну (1918–1920/1922) и, самое главное, большевистское правление, сторонниками которого они были, как некий исторический реванш, как восстание объединенных народных сект во главе с самой тайной и жуткой среди них. Это понимание революции, с позитивным или негативным отношением к самому факту, разделяло большинство представителей русского модернизма:
новые скопцы, то есть большевики, ведут соединенные секты, то есть весь русский народ, в осуществленную утопию рая Божьего на земле.
Для самой новой власти это соотнесение было не особо привлекательно, несмотря на ее документально подтвержденный интерес к использованию энергии сектантов в Гражданской войне и, позднее, в организации сельскохозяйственных коммун. Большевики были преимущественно интеллигентами, мещанами в куцых пиджачках, с бородками, засыпанными какой-то дрянью, с головами, набитыми цитатами из Маркса и Энгельса. Если и существуют содержательные, политические или хотя бы психологические причины для неудачи радловской повести, то искать их следует где-то здесь.
***
«Повесть о Татариновой» была в течение долгих десятилетий так основательно забыта, как были забыты лишь немногие из забытых произведений того времени. Она лежала в архиве Радловой в Публичной библиотеке (нынче неизвестно зачем переименованной в Российскую национальную), никто о ней не знал и не помнил, никто ее не разыскивал. Между тем найти ее было нетрудно, нетрудно и опубликовать, если не в СССР (что в 1980-х годах при удачном стечении обстоятельств было не так уж и невозможно), то всяко в каком-нибудь русском зарубежном журнале или издательстве. Это никому не пришло в голову. В те времена, в 1970-е и 1980-е годы прошлого столетия, когда все, вообще-то, страшно интересовались архивными текстами русского модернизма, я ни разу не слышал о самом существовании «Татариновой» — ничего и ни от кого, хотя среди моих знакомых были и современники Радловых, и специалисты по истории литературы 1920-х и 1930-х годов. И очень немного я слышал о самой Анне Радловой, в основном по поводу «ахматовской обиды» на Кузмина или же в связи с печальной одиссеей радловского театра.
Однако, как сказала другая замечательная женщина, in my end is my beginning*: в 1990-х годах культуролог Александр Эткинд начал работать над книгой о хлыстах. В сборнике Радловой, вышедшем, вероятно, в качестве побочного продукта этой работы (1997), была впервые опубликована «Повесть о Татариновой» и впервые переизданы стихи и пьеса Анны Радловой. Это было начало, которое, надо надеяться, уже никогда не закончится.
* Слова, которые в английской тюрьме вышила на одном из своих платьев Мария Стюарт, королева шотландцев: En ma Fin gît mon Commencement (в моем конце мое начало), спустя века удачно перевернутые одним диалектически одаренным стихотворцем: In my beginning is my end (Т. С. Элиот. Ист-Кокер, II). Что ж, и то и другое правда.