Любите ли вы Чуковского так, как люблю его я? Поделюсь с вами сегодня, возможно, самым личным и сокровенным. Своим Чуковским. Я безнадёжно влюблена в литературу. Любимых авторов у меня много, мне даже сложно выбрать кого-то одного. И зарубежных, и русскоязычных любимых я могу перечислять бесконечно. Но с Чуковским особая история.
Было ли у вас с кем-то так, что вы читаете его, и понимаете, что практически каждую строчку словно списали с ваших размышлений, вы всегда именно так и думали, только никогда не могли так стройно и точно, бисер к бисеру сложить слова? А потом вы решили копнуть глубже, полезли в дневники и с удивлением обнаружили, что многие личные переживания с этим автором у вас тоже зеркальны. А потом вы погрузились в воспоминания его современников и приходили в шок от совпадения некоторых фактов биографии.
Вот у меня так с Корнеем Ивановичем Чуковским. Чем больше изучаю, тем более актуальной среди моих близких становится мной же придуманная шутка, что в прошлой жизни я была Чуковским. Нет, безусловно, у меня никогда не будет столько же таланта и глубокомыслия. Чуковский — самородок, поцелованный Богом, а я всего лишь его восторженный фанат, бледно надеющийся на хотя бы отдалённую близость взглядов и мыслей. Кстати, сам Чуковский в своих трудах о других литераторах тоже всегда говорил, что они гении, а он лишь скромный книголюб.
Только что закончила читать очередные мемуары о Чуковском. В этот раз глазами его дочери, Лидии Корнеевны. Рискну, поделюсь тем, что так трогает меня в этом тончайшем человеке, авторе, педагоге (хоть напрямую он никогда в школе не преподавал). Почему рискну? Потому что, как я предупредила, это личное. Курсивом для себя (ведь Дзен — это в какой-то степени моя записная книжка) выделю те самые совпадения и параллели. Возможно, это тщеславное желание, даже иллюзия того, что я имею право прислониться, присоединиться к его образу мыслей. Кто-то курсив может не читать (этим другой шрифт и удобен), это, правда, мои заметки больше для себя. А кто-то, может быть, лучше меня поймёт и останется дальше со мной, с моими публикациями, или, наоборот, отпишется, что тоже хороший результат.
***
Дети и педагогика в жизни Чуковского
Это именно то, что меня 15лет назад окончательно утвердило на моём пути. После окончания педвуза я металась: преподавала в гос школе, в частной школе, изучала педагогику у лучших мировых мастеров, разочаровывалась в массовой школе, уходила в переводчики, в синхронисты, в обучение взрослых, в управление персоналом, в руководство Корпоративным университетом. Подальше, подальше от массовой школы. А потом, когда готовилась к появлению сына (я именно готовилась, за несколько лет до самого факта, изучала детских психологов, лучших педагогов, педиатров) в руки попала «От 2 до 5». И всё... я пропала. Дальше пошли статьи Чуковского о детях, его дневники, в которых он писал о детях и педагогике. Он меня поразил и заразил той самой мыслью, что дети и всё, что происходит в детском мозгу — это самая жизнь и есть. Я ушла в образование. Ушла с головой. И до сих пор там. Я обожаю детей, жалею детей, при любых обстоятельствах я всегда в первую очередь за детей.
«Нужно уважать детскую душу, — писал Чуковский, — это душа создателя и художника».
Или вот его слова в 1911 году: «... побольше благоговения к детям, поменьше заносчивости, и вы откроете тут же, подле себя, такие сокровища мудрости, красоты и духовной грации, о которых нам не грезилось и во сне». Да, вы не ослышались. «Сокровища мудрости, красоты и грации». Это не о Пушкине, не о Уитмене. Это о детях!
Корней Иванович не терпел никакого насилия над детьми, уж тем более физического. Лиду и Колю он одним днём забрал из гимназии после того, как Лида пришла домой и рассказала, что видела, как директор колотил мальчика. Не саму Лиду, не Колю. Другого мальчика. Этого было достаточно, чтобы не держать там детей ни секунды.
Он дружил с детьми, и эта дружба была для него крайне важна. Не так важна, как искусство, литература и книги — это на первом месте. Дети однозначно были на втором. Лидия Чуковская пишет об этом так: «Да, Корней Чуковский любил детей... Но смыслом его жизни было искусство». О встречах с детьми он говорил: «... пошлость как-то отошла от меня». Или вот: «...мне вдруг... стало так по-детски безбрежно и размашисто весело...» Дети излечивали его от тоски, они его возрождали, очищали. «Я никогда ни в одну женщину не был так влюблён, как в этих ясноглазых друзей. Во всех сразу».
Как близко мне это! Именно так представляются мне все дети сразу. Толпой ясноглазых, вихрастых, веснушчатых, смеющихся, любопытных, шаловливых созданий. Ничто так не заряжает, как, когда я у себя на работе вижу, как они бегут экспериментировать, как у них загораются глаза, как они восхищаются: «Физика — это круто!», «У меня получилось!», «Я догадался, почему так!», «Ух-ты! Здесь можно задавать вопросы!» Ничто так не огорчает меня, как знание о том, как где-то очередной ребёнок страдает, как на него накричали, как его загнали в угол, обозвали, равнодушно прошли мимо. Я буквально физически начинаю болеть. Если я знаю о физических страданиях, я порой просто впадаю в глухую, безнадёжную депрессию, иногда может даже отняться нога или какая-то запчасть моей сборно-разборной спины. Даже одного случая достаточно. А знать о массовых страданиях из-за педофила в детском доме, из-за тирана-отца, из-за действий террористов, из-за боевых действий, мне кажется, это каждый раз убивает часть меня. И долго-долго кровоточит.
Чуковский относился с особым трепетом к детским мечтам и фантазиям. Сын Коля любил мечтать в одиночестве. «Мечтать» на языке Коли означало уйти на берег и прыгать с камня на камень вдоль берега или бороться с невидимым врагом палкой. Он бесконечно прыгал с камня на камень или размахивал палкой, а если кто-то приходил, то отгонял: «Уходите! Разве вы не видите, я тут мечтаю!» Маленькая Лида бежала домой жаловаться, а отец никогда не принимал её сторону, он говорил: «Не ходите туда! Там Коля мечтает!»
Детство — высшая ценность. Чуковский говорил: «...детская игра и детская шалость — это святее святого».
У моих детей нет привычки уходить мечтать. Но я всегда всеми фибрами чувствую эти «приходы». Я так их и называю, «приходы придумок». Они кажутся мне такими эфемерными существами с щупальцами, эти придумки, а во мне будто приёмники, которые эти щупальца сразу слышат, видят, чувствуют, присасывают, цепляют, растягивают во все стороны, от чего дети испытывают кайф. Особенно актуально это, конечно, в дошкольном и младшем школьном возрасте. «Мам, давай срочно делать коктейль!» А уже почти ночь, а сыну три годика. И я же знаю, что он превратит кухню в «сынарник» (от слова «сын»), а потом драить, да ещё и драить он тоже захочет. Но я иду туда. «Давай, конечно! А у нас банана нет! Побежали! Выполняем спецоперацию по добыче банана в ночи!» «Мам, а давай как будто ты кошка, а я котёнок». Прямо сейчас любимая дочкина игра. Это надо обязательно встать на четвереньки и идти вслед за дочкиным сценарием. И длиться может часами. С моей сборно-разборной спиной это жесть. Но я иду туда. «Конечно, давай! А меня как будут звать? А тебя? А мы обычные кошки или двухвостые?» Мои дети это обожают. Поэтому оставаться любят именно со мной. Поэтому если пытаться работать дома, то из всех дома работающих они выберут именно меня и работать ни за что не дадут. Даже при наличии нянек. Никто другой к щупальцам придумок так не подключается.
Чуковский был, по словам, дочери «в высшей степени чувствителен к таланту и бездарности в педагогике, в воспитании, преподавании». От учителей он требовал увлечённости предметом и умения приохотить, очаровать. Презирал (именно это слово использовала Лидия Чуковская) учителей и родителей, прибегавших к муштре, тех, кто даже Пушкиным умудрялись не осчастливить детей, не одарить, а отяготить. Он вывел свою формулу неравнодушного взрослого, хорошего учителя или родителя: чем меньше у взрослого за душой, тем большее пристрастие питает он к дрессировке. Чуковский говорил, что дети и сами любят, когда ими командуют, но командуют изобретательно, весело, не по-армейски.
Это мой главный грех. Не уверена, что у меня это презрение, скорее жалость. Жалость к педагогам, не умеющим увлечь, знающих только муштру, не желающих даже пытаться найти ключ к детям, сводящих всё к пресловутому: «Дети сейчас такие, они ничего не хотят». Я потому и стала в том числе тренером для учителей. Деятельность, которая занимает кучу времени и сил, даже близко не несёт тех денег, что мой основной бизнес, но совершенно точно, даёт неимоверное удовлетворение. «Вы перевернули моё представление о преподавании!» «Я была уверена, что можно брать только строгой дисциплиной!», «Я всегда думала, что, если ребёнок пришёл без мотивации, с этим ничего нельзя сделать», «Я никогда не знала, что можно вот так все 30 детей одновременно погрузить в работу и не терять ни секунды, а они только рады и хотят ещё». Когда я слышу такое, пусть не от каждого учителя, с кем работаю, но хотя бы от нескольких, это тот самый кайф. Я опять вижу кучу «ясноглазых друзей», радостно бегущих к этому учителю на его уроки. И кажется, что всё не зря.
Книги в жизни Чуковского и его путь
Детство в Одессе Чуковский считал временем унижений. По словам дочери, оно прошло в «бескнижной среде». Каждую книгу ему приходилось добывать самому. Добывать саму книгу и добывать понимание написанного. Именно там, в Одессе, его исключили из гимназии за то, что он был «сын кухарки» (по деляновскому указу). Он считал себя (да и был таким) униженным, оскорблённым, несчастным, в худых башмаках. Из этого детства он ушёл, вытащил себя буквально за волосы к труду, к литературе, к Тютчеву и Уолту Уитмену. Всю жизнь он был ненасытным читателем.
Как понятно мне это. Я книжный сумасшедший. Я читаю везде: в такси (нет, не укачивает), в метро, в очереди, в машине, в походе, во время тренировки я слушаю аудиокнигу. Если мозг не занят созданием какого-либо продукта или текста, он читает. Читать я начала в 4 года и с тех пор, как пылесос, поглощаю всё. Не всё подряд. У меня куча списков, моих to read lists. Там классика, там то, что посоветовал кто-то, чье мнение ценно, там победители Букеров, Пулицеров. Муж смеётся над моей мечтой — выйти на пенсию, поселиться у моря и читать так, чтобы никто не отрывал. Он говорит, что такая пенсия продлится неделю. Но я мечтаю. Я также родилась в бескнижной среде. Уверена, что именно книгами я вытащила себя. Это не было такое же нищее и униженное детство, как у Корнея Ивановича, но это точно было много уровней ниже, чем сейчас.
Из воспоминаний Лидии Чуковской: «Праздность, в особенности умственную он ощущал, как великую пошлость... Он ненавидел всё, что пахло праздностью, и тот, например, обряд, который именуется в быту „идти в гости“, попросту не признавал».
Тут, видимо, мои читатели разочаруются. Для меня принимать гостей и ходить в гости — каторга, которую надо отбыть. Особенно если это не люди-книги. Людьми-книгами я называю тех, с кем интересно разговаривать, словно читаешь новую книгу. Когда это компания, в которой все будут только есть и пить, мне скучно, я считаю минуты, чтобы вернуться обратно с свою раковину, к текстам, к книгам. Но уж если это люди-книги, я могу застрять и до утра. Такой человек-книга — мой муж. Мне очень повезло его так долго читать, уже 24 года.
Запись в дневнике в день рождения Мурочки: «...день для меня светлый, но загрязнённый гостями. Отвратительно. Я ненавижу безделье в столь организованной форме».
Да-да, простите, признаюсь. Это ровно мои мысли по поводу гостей.
Однако Чуковский никогда не жаловался на свой путь. Он был уверен, что, если человек искренне желает достичь знания, он это сделает, и книга — это лучший товарищ. При этом Чуковский, который сам себя выучил английскому языку, был уверен, что каждый новый язык развивает в человеке альтернативную личность и становится ещё одной совсем другой дверью к знаниям. Сам он открыл себе ещё одну дверь к знаниям через английскую литературу, запоями читал Уитмена, Шекспира, Байрона, а многотомная Encyclopedia Britannica ездила за ним из одного дома в другой и была его главным самоучителем.
Друзья, я выучила себя английскому языку сама. Но не только через книги. Половину успеха я причисляю кино. Это были 90-е, как раз появились плохо переведённые гнусавым голосом фильмы. Голливуд стал моим самоучителем. Я садилась у телевизора и буквально записывала фразы, штампы, клише. А потом бесконечно повторяла, когда уже знала, откуда тот или иной актёр, вставала у зеркала и подражала. Нью-йоркский акцент. Калифорнийский акцент. Так, а теперь тянем каждое слово, Техасский акцент. А теперь как будто засунули в рот яйцо — британский акцент. Вот так между высоким английским Голсуорси и уличным английским Голливуда я выучила свой второй язык. Сейчас в моей жизни пять живых языков. Пять дверей в совершенно разные миры, альтернативные реальности. И это единственное, что я требую от своих детей. Всё остальное по желанию, язык — обязательно. Это дверь!
Чуковский верил, что искусство и литература могут облагородить, «распрямить» людей. Он был уверен, что, если людей душевно бедных, безграмотных окунуть в литературу, они станут другими: «...они ещё и не знают, что у них есть Пушкин и Блок. Им ещё предстоит этот яд. О, как изменится их походка, как облагородятся их профили, какие новые зазвучат в их речи интонации... После „Войны и мира“ не меняется ли у человека самый цвет его глаз, самое строение губ?»
До недавнего времени это была моя убеждённость тоже. Искусство, литература, прекрасное, гуманизм спасут этот мир. Всё ещё надеюсь на это. Но уже не убеждена.
Чуковский и болезнь
Нет, я не про сердце. Я про главную «подругу» его жизни — бессонницу. И это было совпадение, поразившее меня больше всего. Никто никогда не описывал так точно моих страданий от бессонницы, как мой любимый Чуковский. Они длятся уже двенадцать лет. Пока я не нашла его заметки в дневниках о бессоннице, я была уверена, что я сумасшедшая. Все родственники, друзья убеждали меня в этом: «Ты что, ненормальная? Просто спи и всё!» И никогда я не могла объяснить, что в периоды приступов, сама мысль «Просто спи и всё!» мешает спать больше всего. Какое счастье было найти те же переживания, тот же опыт у любимого автора. Нет, я не сумасшедшая. Ещё у кого-то было так же.
В 1922 году Чуковский писал в дневниках: «Бессонница отравила всю мою жизнь, из-за неё в лучшие годы — между 25 и 35 годами — я вёл жизнь инвалида». Другие строки про болезнь: «Записки сумасшедшего», «Матушка, спаси твоего бедного сына!», «Бессонница моя дошла до предела. Не только спать, но и лежать я не мог, я бегал по комнате и выл часами», «Обостряется наблюдательность: сплю я не или не сплю? засну или не засну? — шпионишь за вот этим маленьким кусочком, увеличивается он или уменьшается, и именно из-за этого шпионства не спишь совсем».
Мешали мысли, вертелась в мозгу неоконченная статья, начала, концовки, переходы, примеры, под утро, когда статья казалась совершенно оконченной (в его голове) он не мог уснуть от чрезмерной усталости. Утром спускался вниз постаревший, обросший, уставший, раздражённый.
Лидия Чуковская рассказывала, что «весь дом жил известиями: „папа спал“, „папа не спал“. Это было два разных дома и два разных папы». И вот это единственное (если не считать гениальность и талант, которые у него были, а у меня нет), что у нас не совпадает. Мои дети не носятся с моим сном, как курицы с яйцом. Видимо, потому что я ни разу не просила об этом. А я тайком мечтаю, чтоб носились. Как я с их мечтами и придумками.
Единственной надеждой на сон у Чуковского было чтение, причём чужое, ровное, без эмоций и перемен в интонации. «Читать требовалось без взрывов, без выразительности, успокоительно—убаюкивающе». Недавно я открыла свой способ заснуть хотя бы под утро от аудиокниги в исполнении Герасимова (и только его!).Больше всех Чуковскому читала Лида. Но часто и она не могла обмануть бессонницу. Читала-читала, и вот вроде бы огромный, вытянутый на всю длину кровати, несчастно свесивший руки и ноги, как раненый тюлень, спит, ровно дышит, уже так минут пятнадцать. Дальше ребёнок гадает, как у постели младенца: «Встать? Уйти? В вдруг притворился? А вдруг проснётся от моих тихих шагов?» Часто так и было: «Нет, Лидочек, не спал ни минуты. Ты меня усыпила, а я проснулся, чуть только ты ушла».
Ни бром, ни микстура Бехтерева, ни встреча с самим Бехтеревым бессонницу не лечили. Мне ли это не знать? Ни курсы антидепрессантов, ни успокоительные, ни даже, когда за меня взялся сам Михаил Гурьевич Полэуктов, главный сомнолог страны.
Всю жизнь Корней Иванович «платил удвоенно, утроенно жестокой бессонницей» за каждое путешествие в поезде (шум и люди), за ночёвку у друзей (неудобно, не та подушка, кровать слишком мягкая, слишком жёсткая), за гостиницу (голоса, шаги в коридоре). Боже мой, как мне это знакомо! Всю жизнь ему читали дети, потом внуки, секретари, родные, друзья, знакомые, в больницах и санаториях — медсестры. Редко, очень редко удавалось ему заснуть на часок днём. Но уж если удавалось, весь дом ходил на цыпочках. Разбудить папу? Кощунство, преступление, злодейство. Вот это мне не знакомо, но вдруг, когда дети ещё немного подрастут?
«Во второй половине жизни после пятидесяти болезнь начала смягчаться» над Корнеем Ивановичем, с надеждой прочла я у Лидии Чуковской.
***
Вот такой он, мой Чуковский. Прошу прощения за то, что в тексте много меня. Ничего не сделать с тем, что человеку всегда важно искать своих, единомышленников, свою стаю и свои ориентиры, компасы с которыми сверять свои мысли. Для меня такой компас в вопросах детства - Чуковский. Надеюсь, и вам открылся он чуть больше. Если у кого-то возникло желание больше о нём прочитать, я буду очень рада.
Неравнодушных педагогов и осознанных родителей я приглашаю в Телеграмм-канал «Учимся учить иначе» и в привязанную к каналу Группу.
Книгу «Травля: со взрослыми согласовано» можно заказать тут.