- Не пойму: это все еще Ханой? Пригород? Или уже новая деревня? Город?
Ответа не было. Мой спутник был растерян не меньше меня, может, даже напуган неожиданным напором азиатской жизни. Или мой ненужный вопрос задохнулся в вибрирующем гуле сотен колес, испуганный надрывным воплем моторов.
В носу свербило от пыли, драло в горле от черных выхлопов мопедов. Справа - друг друга обгоняли тысячи мотобайков всех цветов и моделей. Им не хватало дороги, нам не хватало обочины. Слева поджимали, толкались боками дома, лезли друг на друга навесы закусочных, развалов с мотохламом и пестрой рухлядью любого назначения. Мы молча шли вперед. Обдавало паром звонких котлов. Обходили припаркованные байки, проберались через пластиковые столики, тяжелыми рюкзаками задевали изумленных местных, хлебающих лапшу преправленную дорогой. Мотики дребезжа проносились совсем рядом, но мы давно перестали оборачиваться, опасаясь удара - объедут! Кто-то резко сворачивал в подворотню, кричали недовольные куры.
Остановились возле лавки, завешанной покрышками.
- Не найдем лучше места, - я старался перекричать шум дороги, - свободней не будет до самого юга. Придется здесь стопить.
Напарник устало кивнул.
- Боюсь руку вытянуть. Собью кому-нибудь шлем.
В бурном потоке мотобайков неспешно пробирался одинокий автомобиль. Я замахал над блестящими цветными головами. Водитель заметил двух крупных иностранцев с большими рюкзаками и остановился. Приятное смуглое лицо, белая полоса широкой улыбки, белейшая чистая рубашка, словно он сидел на лавке в парке, а не среди потной, пыльной, вонючей суеты. Свежий бриз в легких густых волосах.
Неуверенной рукой я протянул записку с нашей прозьбой на вьетнамском. С тойже мягкой улыбкой, без крикливой азиатской суеты, плавными увереными жестами он предложил нам сесть в машину.