«Беда, как родина: у каждого своя», – писал французский литератор Франсуа Рене Шатобриан (1768-1848). Трудно выйти за пределы собственного восприятия и проникнуться чужими бедами, как своими. Можно сострадать, сопереживать, но в любом случае взгляд на чужие несчастья будет взглядом со стороны. Безусловно, были и есть на свете удивительные люди, которых «чужая боль пронзает, как своя», но таких людей всегда было немного, а исключения, как известно, подтверждают правила.
Испанский мыслитель Ортега-и-Гассет (1883-1955) в своей книге «Дегуманизация искусства» приводит такой пример.
Умирает знаменитый человек. У его постели жена. Врач считает пульс умирающего. В глубине комнаты два человека – газетчик, которого к этому смертному ложу привел долг службы, и художник, который оказался здесь случайно. Супруга, врач, газетчик и художник присутствуют при одном и том же событии. Однако это, одно и то же событие, – агония умирающего человека, – для каждого из этих людей видится со своей точки зрения. И эти точки зрения столь различны, что едва ли у них есть что-нибудь общее. Разница между тем, как воспринимает происходящее убитая горем женщина и художник, бесстрастно наблюдающий эту сцену, такова, что они, можно сказать, присутствуют при двух совершенно различных событиях.
Допустим, все четверо присутствующих обладают литературным даром. Как бы они описали происходящее? Врач отнёсся бы к делу как профессионал: его описание стало бы своеобразным отчётом о последних часах жизни знаменитого человека. Пульс, давление, работа сердца, дыхание, проведенные процедуры, ну и ещё ряд профессиональных наблюдений. Газетчик написал бы некролог, перечислив заслуги умершего перед отечеством, рассказав о его жизненном пути, о его последних словах и пожеланиях, если они были, а если и не были – разве трудно что-то придумать от себя. Художник обратил бы внимание на характерные детали: как изменяются черты лица умирающего человека, куда устремлён и что выражает его взгляд и т.д.
Что могла бы написать жена? Настоящее горе безмолвно: его не передать словами. Даже по прошествии времени трудно что-то вспомнить для связного рассказа: в памяти останутся обрывки воспоминаний, жест, взгляд, ощущение невыносимой тоски. Чем сильнее горе, тем меньше внешних воспоминаний остаётся у человека. Очень часто участники трагических событий ничего не могут рассказать о самом событии. Свидетели происшествия по-разному рассказывают о случившемся. Фронтовики, бывшие участниками великих исторических сражений, не могут внести свою лепту в описание исторического события именно по той причине, что находились в самом пекле битвы.
Ортега ничего не говорит о пятом участнике события, о самом умирающем. Ведь и у него, если он ещё в сознании, есть своё отношение к происходящему – и насколько же оно различно с отношением не только посторонних людей, но даже самого близкого человека. Но главное, в чём будут отличаться описания, заключается не в деталях, а в самом восприятии происходящего. Детали могут и совпадать, и дополнять друг друга, но общие картины, нарисованные каждым из участников, будут разительно отличаться друг от друга.
Не здесь ли корень всех проблем человечества? Мы живём в одном и том же мире, видим одни и те же предметы, являемся участниками или наблюдателями одних и тех же событий. Там, где речь идёт о пяти чувствах, различия в восприятии могут быть и не существенными: небо синее, трава зеленая, вкусно, невкусно, тихая музыка и гром небесный – всё это каждый из нас воспринимает в принципе одинаково. Но когда в дело вступают эмоции, шестые и седьмые чувства – картина резко меняется. И непонимание между людьми происходит именно на этом уровне. Убить эмоции или подчинить их, направить в одно и то же русло – заветная мечта всех тиранов и «благодетелей» человечества.
Стендаль называл роман «зеркалом на большой дороге». Это зеркало бесстрастно отражает всё, что происходит: отражает грязь и пыль, траву в поле, линию горизонта вдали. Отражает и людей, проходящих по этой дороге: их слова и поступки, страсти и переживания. Так ли объективно это зеркало? Может ли оно уловить, что стоит за определёнными словами и действиями, и тем более, может ли оно запечатлеть всю гамму страстей человеческих, все подводные течения человеческой мысли, все движения человеческого сердца? Даже самих себя мы в зеркале видим со стороны, но отношение к увиденному у каждого человека будет всё равно своим, личным. Получается, что нет ничего вернее и ничего ошибочнее взгляда со стороны.
По каким же законам происходит развитие мира? Существуют ли вообще эти законы? Возможны ли они? Птица летит в небо, камень падает вниз. Ну что ж, на этом уровне мы ещё способны что-то воспринимать сообща. Но кто может сказать, что такое счастье и что такое горе, наблюдая за свадебным кортежем или за похоронной процессией? Ведь и там, и здесь у каждого из нас своё место: место жениха, или свидетеля, или просто приглашённого со стороны родственника; место убитого горем сына, или место случайного зеваки, остановившегося на обочине.
А что же можно сказать о мире, где факты и события искажаются специально, сознательно, по идеологическим или каким-то другим соображениям, где ложь становится общим правилом человеческого существования, где все живут по законам военного времени, и обмануть другого человека, значит, обмануть врага, где чёрное называется белым, а белое чёрным, и где нет ни совести, ни справедливости, ни правды, как таковой, ни чести, ни достоинства, а есть только подлая борьба во имя сиюминутной выгоды.