Варшава. Другая колея.

Угля общими усилиями удалось собрать много. Паровоз еще не подавали, мы стали размещаться внутри вагонов, делить места, назначались истопники по условиям жанра, разжигались металлические печки, рубились шпалы, некоторые устраивались ближе к теплу, а кто укладывался сразу на нарах. Нам удалось при помощи мамы освоить угол в стороне от очага, но подальше от сдвигающихся ворот во избежание простуды. Вблизи буржуйки мама не разрешила находиться, чтобы не было попеременного нагревания - охлаждения. Людей начал волновать вопрос , а где и как пользоваться туалетом. пока стояли, бегали за вагон и парни и девки, на виду у немецких солдат. среди вывозимых в Германию было более половины женщин, девушек восемнадцати - девятнадцати лет. Парни, в своей массе были моложе, те, кто еще не был призван в Красную армию. Было человек десять, явно, военнопленных, отобранных из лагерей, по признакам специальностей и квалификаций по ним. Немцы взирали на бедствующих людей с явным равнодушием. Как быть дальше? Нашли лист железа. довольно толстый, не кровельный. Сначала думали приспособить его, но отказались от этой затеи. Мужики решили с началом движения в дальнем углу прорубить в полу отверстие и прикрывать его в период ненадобности этим куском металла. Оказалось,что это самое правильное решение. Поступила от немецкого начальника поезда команда занять свои места в вагонах. Часовые, закутанные в тулупы, расположились на каждой тормозной площадке вагонов по двое. Оцепление поезда активизировалось. Всех предупредили, что в случае попытки побега будут расстреливать из пулеметов. Сдвижные двери теплушек оставались слегка приоткрытыми. У дверей толпились невеселые парни и девчата. Среди увозимых было несколько зрелых мужиков. они держались особняком. Каждый сам по себе. Ни с кем не общались. Паровоз был прицеплен с такой яростной силой, с таким ударом о буфера, с таким откатом состава назад, что на ногах никто не удержался, а те, кто сидел или лежал с краю на нарах, оказались на полу. Из буржуек вылетел сноп искр, угольный дым на какое то время наполнил весь вагон. Народ чертыхался, матерился, давая выход накопившемуся раздражению и нервному напряжению . Через пару минут рывок повторился, но уже в другую сторону, и поезд уже не останавливался. Набирал скорость. Конец февраля 1943 года был моментом нашего , можно сказать, полного пленения и вывоза за пределы Родины. Дорога до станции назначения, сложности в организации вагонного быта, беспокойство пленников, взрослых и детей. В вагоне нас, малолеток, было только трое, но в других, ехали еще дети, описывать много, страшно, и в большинстве своем не подлежит пониманию для человека сегодняшнего времени. Как оказалось, все таки основной сложностью для нашей мамы было уговорить младших детей справлять свою нуждишку в присутствии большого количества людей, да еще в дырку, из которой дует холодом, и стучат колеса, как будто поезд движется над тобой. Только через сутки Галочка смогла преодолеть свой страх и стыд, а Витенька, так и не какал до самого Львова. Несколько раз останавливались, менялись паровозные бригады, набирали воду в паровоз, брали одновременно с паровозом воду для питья, оказалось, что двадцати литрового бачка на пятьдесят человек чрезвычайно мало и заполнялись все имеющиеся у людей емкости. Здесь было не до умывания. Стоянки иногда продолжались по несколько часов. Потом, по обстоятельствам железной дороги отправлялись. К концу третьих суток добрались до Львова. Эшелон остановился на подъездных путях, по вагонам прошла санитарная инспекция, состоящая из нескольких немцев и поляков. Жалобы принимались только у смертельно ослабевших или тяжело больных, их здесь же осматривали, человек десять со всего эшелона разгрузили, якобы для лечения, но прошел слух, что их отправят в лагерь, где содержаться "жиды", подлежащие уничтожению . Судя по способу обращения с этими людьми, особенно старались поляки, так оно, наверное, и произошло. Даже лежачих больных грузили в кузов грузовой машины как дрова, с размаху, под дикий хохот сопровождающих охранников. Поехали. Через часов пятнадцать были в Варшаве. Впервые за все время пути высадили на платформу, по-вагонно построили с вещами, всех пересчитали, предупредили старших вагонов, что в случае потери хотя бы одного человека он будет наказан расстрелом. Охрану сняли, выдали на каждого человека по буханке черного хлеба и по банке каких то консервов, на которых по-немецки написано "Pferde Fleich", конское мясо, многие не ели. Но потом, все же освоили. Кипяток был вдоволь прямо из крана какой то пристанционной будки. В общем, поели, попили, многие сумели умыться. , провели минимальные туалетные процедуры, прямо на перроне. Мама пошла с Галочкой, потом с Витенькой в туалет, который находился у входа в здание вокзала, слева, там надо было платить злотыми, но ее пустили за косынку, снятую с шеи, как мама говорила, новую, почти не ношенную, из натурального шелка. С Витей она долго не возвращалась, пришли. Витя заплаканный, мама расстроена. Как потом рассказала, пришлось ей забраться к Вите в анус, и пальцем стронуть с места запекшийся кал, после чего он сумел оправиться, хотя и с кровью и очень болезненно. Мама рассказывала, что всю процедуру, а она была очень неприятной, Витя терпел, не издав ни звука, а слезы лились рекой. Это был выносливый и терпеливый , просто героический парень, с раннего детства. И всю жизнь, и в шахтерских буднях, и в тундровых, а также таежных преодолениях самого себя, вплоть до управления автомобилем в пятидесятилетнем возрасте без правой ноги, нажимая на газ культей. .. Потом, через много лет, после войны, когда мы жили во Львове, я сравнил Львовский и Варшавский вокзалы, они были похожи, как близнецы - братья, привокзальный базар и туалеты расположены одинаково.