Слава Петкун сидел внутри кунга и чистил картошку. Заросший, злой. Тупое пырево скаблило шкурку, а иногда и кожу с ногтями. Добра с барахлом Слава Петкун не нажил. В правом углу раскладушка, в левом - умывальник под которым тумба. Под тумбой таз. На тумбе старенький телевизор. В кинескопе прыгает шаболда на каблуках. Разукрашенная, с большой дыркой рта яро размалеванной кроваво-пугающей помадой. По экрану рябь. Слава Петкун разорался. Вскочил. Вышел из бытовки, залез на крышу и начал шурудить антенну – дюралевую трубу с нанизанными на верхушку тремя пивными банками от охоты крепкой. Слава вернулся, а там пляшет здоровенный, кучерявый мужик в сапогах и блестках. И никакой ряби. Червоноглазого детину сменила другая блондинка. Слава Петкун прищурился силясь разобрать титр.
- Кла.., клав..., ко.., ка.., чего? Ко..., кола? - силился прочитать Слава.
Снова рябь. Петкун вылез под дождь и принялся сучить дюралевую трубку.
- Падла давай работай!
Петкун бросил занятие и огляделся. Вечер упал на СНТ. Осень. Бурый, березовый перегной под туфлями. Дачный сезон кончился. Чуть позже с области начнут гонять залетные. Всякие бомжи, наркоманы. Кто стекло вынесет в СНТ, чтоб погреться. Кто стекло вынесет, чтобы стащить чего. Кто только не лазит. Слава швырнул окурок, еще раз глянул во тьму соснового бора и вернулся в бытовку. Картошку он вымыл и поставил на огонь. Плитка работает, а чего еще надо-то?
Слава отодвинул коврик и посмотрел на дверцу в подпол. Хлопнул по ней ногой. Крепко ли там всё.
Концерт закончился. Слава выключил телевизор. Нащупал приёмник и повернул радиоволну. Из динамика кто-то хрипло, порочно выл. Какой-то совсем поганый голос. Такой же как и у самого Славы. Тут на улице раздалось жужжание. Петкун вылез. Подошёл к шлагбауму. Белая тайота. Внутри четверо молодых. Стекло справа опустилось. Вылез волосатый, кислый, прыщавый юнец.
- У меня тут дача, - высоко взвизгнул мудила.
- Фамилия? – хрюкнул Слава, вынимая блокнот.
- Завьялов.
- Имя?
- Борис.
- Борис?
- Борис.
Слава вытер губы, а когда вытирал злобно шепнул в рукав: «на х*ю повис!».
- Чего? – не расслышал зуммер.
- Батина?
- Кто?
- Дача, кто? Батина говорю?
- Неа. Моя.
- Твоя собственная?
- Ну да.
- А документы есть?
Слава даже усом не повёл. Ходят тут разные. В прошлом году ловили троих. Разбили окно, насрали в бытовке.
- Какие документы? – окрысился юнец.
Слава отодвинул бушлат. Зуммер глазам не верил. Из внутреннего кармана торчит рукоятка обреза.
- Да вы матери позвоните? – канючил зуммер.
Он сунул Славе модную мобилу. Слава таких с роду в руках не держал. У самого-то кнопочная нокия.
Петкун вернулся в бытовку. Лёг на раскладушку. Вспомнил тёплые деньки. Концерты на Петроградке. Резвый кокос, синьку. Драку с чичёриной в каптёрке нашегорадио. Слава залез под одеяло. Потом передумал. Полез под раскладушку. Выудил банку самогона и высадил стакан. Поел картошки. Послышалась музыка. Началась вечеринка. Слава выбрался из кунга. Застегнул бушлат и пошёл. Он шёл по дороге мимо черных, полумертвых, пустых избушек. Мимо страшных очертаний оставленных сараев. Мимо теплоцентрали. Шел под свисающими копнами высоковольтных проводов уносящих энергию в далёкий город. Слава шёл и ни о чем больше не думал. Он шёл утопая берцами в грязи распаханного поля, среди засохшего борщевика. Под небом цвета хмарого антрацита. Когда темнотища и вовсе опустилась шагнул в сосновую чащу. Пахло шишками. А когда из неё вынырнул, то показалась деревня. Слава кустами пробрался к крайней избушке. Присел возле забора и махнул из чекушки. Слава Петкун лёг и по-пластунски пролез под забором. Он полз, весь в грязи. Дополз до сарая и на карачках проник внутрь. Слава вытащил фонарик и пошарил кислым лучом в пустом пространстве. На жердочках спали куры. Слава Петкун тихонько подобрался и схватил одну. Сунул в мешок. Взял вторую. Туда же. Слава оглядывался под треск левого предсердия. Совал чужих кур в мешок и задорно ухмылялся. Тут на дворе раздался шорох. Слава открыл рот и затаился. Выключил фонарик и припал к щели между досками. Зажегся свет. Из избы вышла старуха. Поковыляла в сортир. Сидела там минут пять. Вернулась обратно в дом. Свет погас. Слава выдохнул. Включил кислый луч и продолжил. Напихав полный мешок несушек Петкун вылез из сарая и пополз к забору. Дошаркал до леса и побежал. Бежать было не обязательно, но Слава Петкун почему-то бежал. Он снова подумал о потасовке с чичёриной в каптёрке нашегорадио. Она первая охлабучила его по морде. Пьяная в дугаря. Слава ответил пощёчиной. А когда она распустила руки Слава Петкун не выдержал и отработал правый хук в челюху. Чичёрина повалилась, как грязный куль с мукой. В своей дрянной косухе. В джинсах. Слава тогда испугался не на шутку. Думал, что дело кончится мокрухой. Но чичёрина пошевелилась. А остатки концерта отработала злая с перегаром и лиловым фингалом.
Слава добрался до бытовки. Он вошел. Отшвырнул коврик. Поднял дверцу погреба и полез. Расчехлил мешок и вытряхнул кур в клетушку. Он сколотил её накануне.
- Остался петух, - вытер нос Слава.
Он выбрался на улицу и закурил.
- ядерная, не ядерная, - жужжал Петкун под нос, - переживу как-нибудь.
Густой воздух стал почти осязаем. Слава смотрел как догорает бычок. Он швырнул его в лужу, прислушиваясь к звукам музыки с дачи Завьяловых. Слава постоял. И пошаркал заваривать вечерний дошик.
всё что написано, произошло в другой итерации. не бухтите.
