Как порой немного надо пожилому человеку, чтобы почувствовать себя счастливым. Просто скажите ему, что он нужен, даже необходим, и он задохнется от счастья.
«Ты нас не любишь!»
Для Софьи Степановны счастьем было то, что лежало сейчас в другой половине дома на широкой бабкиной кровати и непрестанно хлюпало носом, её внучка Настенька, простудилась, знать, схватила насморк, вот и прибежала к бабуле полечиться. А кто её лучше бабули полечит?
Родителям же вечно некогда, им работа родного дитя дороже. И хотя Настю ребенком можно было назвать с большой натяжкой, она заканчивала в этом году колледж и готовилась выйти замуж за внука главного врача той больницы, в которой работала до недавнего времени и Софья Степановна.
В этой больнице Софья Степановна проработала всю жизнь, медсестрой, считалась незаменимой, а потому только к семидесяти годам с трудом вышла на пенсию.
Быстро устав от такого непривычного для неё безделья, она затосковала, не умея сбросить с плеч пустоту навалившихся дней и ночей, когда стало не надо просыпаться по первому шороху, спешить, помогать, а порой и спасать чью-то жизнь.
Несмотря на свой такой уже зрелый возраст внешне она всё ещё была крепка, высока ростом, с прямой широкой спиной, не женщина, а статуя. Она почти полвека не работала, а служила своему родильному отделению и, когда в коридоре раздавалось её грозное: «Мамочки, готовьтесь разбирать свою мелочь!», роженицы втягивали головы в плечи и чувствовали противную внутреннюю дрожь. Если у какой-то из них не получалось с кормлением, и она пробовала ныть, что нет молока, Софья Степановна склонялась над ней, и молоко мощным фонтаном устремлялось в потолок.
Давно овдовевшая, Софья Степановна всю свою любовь направляла на этих вот самых женщин, особенно на тех, которые впервые становились матерями, а ещё – на семью своей единственной дочери. Её любовь была такой неистовой, а участие таким активным, что не только роженицы сходили с ума и жаловались на неё главврачу, но и дочь однажды не выдержала, заявив в запале назревающей ссоры: «Ты нас не любишь!»
Софья Степановна, задохнувшись, как рыба, выброшенная на берег, хватала ртом воздух и, наконец, еле-еле вытолкнула из себя огромный комок, распиравший грудь. Спорить с дочерью она не стала, спорить – это кидать хворост в костёр ссоры, слово за слово, и затрещат сучья, весело оскалится пламя, разгорится в два счёта, а потушить будет не так-то просто. Она этой ссоры не поддержала, понимая, что уже давно вышла из того возраста, когда хотелось хоть зубами, но выгрызть свою правоту. Ссора погасла, не разгоревшись, но пепел обиды всё равно остался и каждую ночь больно стучал в её сердце.
Это сладкое слово – счастье
А тут Настя, ворвалась, словно тёплый ветер:
- Баушка, спасай, простудилась, умираю… Доставай своё оружие, с простудой воевать будем… Победа будет за нами! Ура!
- Да что с тобой, что случилось, Господи, кричишь, как оглашенная? – всполошилась Софья Степановна, а сама уже отмечала про себя: «Вот и хорошо, вот и слава Богу… Внучечка моя, счастье-то какое…», продолжая ворчать, достала из шкафа, из самого дальнего уголка пузырёк с растиркой и заварила в чайничке липовый цвет и малину:
- Ходишь, поди, гологоловая, кто тебе запретит, сама себе хозяйка. Выросла, называется… Дыдла дыдлой, а без царя в голове… Шапочку надо носить, шапочку, ту, что я тебе прошлой осенью связала. Где она? Что? Уже не в моде? Уже заброшена? Не боишься менингит схватить? Вон у нас в прошлом годе…
Казалось, её руки живут отдельно от языка, они привычно поили, смазывали, растирали, а язык гнал и гнал словесный мусор.
- Баушка, - взмолилась Настя, - ну, хватит ворчать, это я ноги простудила, а не голову, мы с Вовкой по парку гуляли, забрели на летнюю танцплощадку, ты ещё помнишь такую? Признавайся, помнишь? Вот и хорошо, что помнишь, разве такое забывается? Там тебя дедушка-то закадрил? Там, там, знаю…
Вот я Вовку и повела это местечко приметное показать, исток, так сказать, нашей семьи, точку отсчёта. Не спорь, не спорь, так всё и есть, я знаю, мама отца перед свадьбой тоже туда водила, это у нас теперь традиция. А там уже всё прогнило и провалилось, представляешь? А под листьями вода, я не увидела и… сама понимаешь…
- Ну, вы, как дети… Вовка-то, взрослый парень, а туда же… Вот я ему прочищу мозги-то, пусть только появится у меня на пороге. Жених называется, не бережёт свою будущую жену, а тебе ведь ещё рожать…
И, представив, что когда-нибудь, может быть совсем скоро, она станет прабабушкой, Софья Степановна всхлипнула и начала размазывать по лицу неожиданные слезы. Она не знала, как ей объяснить Насте, что ей очень хочется дожить до того счастливого времени, когда в её помощи опять будут нуждаться, будут звать и ждать, а руки, привыкшие пеленать, опять заснуют, потеряв всякий покой.
- Насть, оставайся у меня ночевать, я пирожки твои любимые испеку, а, Насть? – попросила Софья Степановна, растирая «волшебной жидкостью» ( так Настя звала растирку на пчелином подморе, которая была у Софьи Степановны первым средством от любых напастей) покрасневшие ступни Настиных ног.
Настя, будто не слыша её робкой просьбы, отбивалась, смеясь, она боялась щекотки и потому выдёргивала ногу, дурачилась, как когда-то в детстве, когда мать оставила её крошечную на попечение бабушки, а сама уехала делать карьеру.
И потом, каждое лето Настя проводила здесь, в этом доме, и это были самые счастливые месяцы для них обеих. «Счастье…» - шептала Софья Степановна, ворочая во рту это сладкое, будто леденец, слово.
«Да пошутила я!»
«Как светло на душе, - думала про себя Софья Степановна, - ни грусти, ни скуки, а и всего-то Настька в гости пожаловала, кружусь, кружусь и устали нет, и тепло, и радостно… И ноги не болят, куда что и девалось, а ночью давеча, будто собаки грызли».
Ей казалось, что мысли её роятся и просто шуршат в голове, уживаются там и не просятся наружу. На самом же деле слова тихо продолжали слетать с растянутых в улыбке почти бескровных старушечьих губ. Настя, заметив, прислушалась и, ничего не поняв, тихо прикоснулась к рукаву бабушкиной кофты:
- Баушка, ты чего там шепчешь? – смеясь, спросила она. – Интересная… Шепчешь, шепчешь… Как колдунья…
- Да я и есть колдунья, вот колдую, колдую, судьбу завораживаю, молю, чтобы дала мне веку, хочу пожить подольше, на твоих детей посмотреть, правнуков понянчить…
- Ну, баушка, ты загнула, это совсем лишнее, мы сами будем нянчить, никому не доверим, я ведь не мамочка моя, детей своих бабкам подбрасывать не буду… Сама, сама, всё сама…
- Не будешь? – голос Софьи Степановны дрогнул, и она вдруг ясно увидела, как большое человеческое счастье, только что посетившее её дом, уходит, уходит, уходит… Вот оно уже далеко, вот уже и поезд стучит на стыках… Уносит… уносит… уносит…
Она и не заметила, как слёзы опять пролились из глаз и заструились по морщинкам. Смахнула, присела на краешек кровати, провела сухонькой ладошкой по Настиным волосам, ласково заглянула в глаза, будто надеясь в них узнать, шутит внучка или говорит правду.
- Ты чего, баушка? – встрепенулась Настя. – Чего ты? Плачешь? Да пошутила я, пошутила, успокойся! Нянчись, сколько угодно, ты же лучше всех это умеешь… – и родные тёплые руки обвились вокруг бабушкиной шеи. Софья Степановна напряглась, потом вздрогнула всем телом и тихо спросила:
- Так ты что, остаёшься? – почти не надеясь, что счастье сойдет на ближайшем полустанке и опять вернётся к ней в дом. А если не вернётся?
Настя, внимательно посмотрев на бабушку, вдруг упала головой на подушки и громко рассмеялась:
- Ну, ты, баушка, даёшь, что, совсем глупая стала? Вот скажи, куда я уеду? Куда? Автобус уже час как ушёл. Ставь, давай, чайник, чаёвничать будем, мне уже лучше…
Дорогие читатели! Всем добра и хорошего настроения! Буду благодарна за лайки, комментарии и репосты!