Документальная повесть. (книга «Больше, чем тире»)
Глава 4. Тем же днём и вечером тоже...
Послеобеденное пробуждение было не менее сладким и приятным, чем сам сон под стук колёс и мерное покачивание вагона. За переборкой всё также кто-то негромко разговаривал, сухо щёлкали шашки и кубики в нардах… А за окном картины летнего пейзажа сменяли одна другую. Полковник уже не бегал к нам. Он смирился с нашей смиренностью, как смирились и другие пассажиры – наши соседи по вагону. День не спеша и вяло клонился к вечеру и никак не мог склониться…
Было где-то около и никак не раньше приблизительно часов этак 15 или даже 16, когда наш эшелон прибыл в столицу совсем недавно, но теперь уже окончательно бывшей Литовской Союзной Социалистической Республики. То, что она ещё совсем недавно была союзной республикой, указывало русское название станции, пока что ещё не до конца демонтированное на тот момент. Зато на левой части здания вокзала уже горделиво краснело свежеокрашенным суриком слово «VILNIUS».
А вот то, что республика уже сама решилась на полнейшее отчуждение от своего совсем уж недавнего прошлого все пассажиры нашего состава неожиданно для себя незадолго к подъезду к вокзалу. Ну, то, что раньше такие поезда, как наш всегда приходили на первый или второй путь самой ближней к зданию вокзала платформы ни для кого не было секретом. Теперь же гордая и независимая Литва, совершив огромный скачок от развитого социализма к закомплексованному капитализму, окончательно отрекаясь от всего прежнего, решилась первым делом отодвинуть на самые задворки своих вокзалов и своей истории все поезда, идущие со стороны России. К тому же, стремясь к ещё большему контрасту и желанию создания более эффектной и подчёркнуто запоминающейся картинки, литовские железнодорожники решили за пол-километра по обе стороны от дальнего замызганного и поросшего травой перрона установить этакую пародию на западный железный занавес – хиленький заборчик системы «Рабица», который своей металлической паутиной скорбел об утраченной девственной первозданности…
Многие пассажиры высыпали на потрескавшийся перрон и принялись метаться по нему в поисках выхода в «западную цивилизацию». Несколько курсантов тоже присоединились к страждущим, благо наш одноклассник Эдмундас ранее всех уверял, что именно на Вильнюсском вокзале мы сможем разжиться не только «Пепси», но и «Фантой». Но не тут-то было. Хотя сам перрон ещё не успели обнести сеточным забором, но у его края уже красовались то тут, то там угрожающие надписи на русском языке, что, мол хождение по путям запрещено, а за нарушение грозит большой штраф в местной валюте. Официальный и законный выход с перрона на вокзал был уже предусмотрительно закрыт перекрещенными пластиковыми лентами красно-белой жизнеутверждающей расцветки. Пассажиры немного приуныли и даже очень расстроились. С нами загрустил и Эдик. Он то и дело тяжело вздыхал и извиняющимся тоном всё повторял:
- Как же всё быстро изменилось. Ведь ещё зимой ничего такого не было…
В поисках сострадания и объяснения происшедшего курсанты бросились к своей проводнице, которая с радостным гонором знатока из популярной передачи Ворошилова рассказала нам, что отныне так просто с этого транзитного перрона на вокзал пассажирам не проникнуть.
- И даже, если туда получится попасть, то на свои рубли вы ничего себе там не купите! – деловито закончила она.
- Это почему же?
- Теперь здесь всё продаётся и покупается либо за доллары, либо за местную валюту… что у них там литы или латы?... Черт их разберёт…
Тем самым проводница развеяла нам всю печаль, грусть и тоску, а заодно пресекла наши партизанские помыслы вопреки всему и невзирая ни на что проникнуть в самое чрево вокзала. Пока поезд мирно посапывал у дальнего перрона, все выскочившие на свежий воздух пассажиры успели уже несколько раз пробежаться вдоль поезда, весело покурить и тщательно размять свои косточки. Ну а некоторые даже умудрились сделать памятные фотографии на фоне уже закрытого для всех остальных пока что ещё советских граждан здания вильнюсского вокзала. После чего все снова погрузились по вагонам и поезд, медленно набирая скорость, устремился прочь из независимой республики.
Как-то незаметно подошло время ужина. Его составило то, что не было съедено поутру. Вдобавок на стол водрузили бутылки с «Жигулёвским» пивом и недозрелым молдавским вином. По сути «домашнее молдавское» оказалось разбадяженная бормотуха с цвета перезрелой вишни и непонятным винным запахом градусов этак 14 - 15, которая в то время повсюду продавалась в розлив из обыкновенных бочек из-под кваса. Праздничный стол наконец был накрыт. Остальные спавшие были разбужены и приглашены к трапезе. И вот в тот самый торжественный момент истины, когда по чайным стаканам в никелированных подстаканниках уже было разлито вино, а в голове зародился волнующий заздравный тост, наш собрат по купе и взводу Андрей (свою фамилию этот вполне реальный персонаж категорически запретил мне упоминать всуе) с серьёзным видом вдруг декларативно объявил:
- А я вот пить с вами не буду! И вам не советую!
- С чего это ты взбеленился? – встревожились мы, - что с тобой? Никак язва мучает?
- А ничего! – всё также серьёзно продолжал Андрюха, брезгливо отодвигая от себя стакан с темно-бордовой жидкостью, - не надо нам пить, не хорошо это…
- А чего нехорошего? - мы переглянулись, - не хочешь – не пей. А вот другим не мешай. Нам же больше достанется.
После этих слов Андрей демонстративно отодвинул свой стакан и приложился губами к горлышку недопитой поллитровки с «калининградской» минералкой. После этого он молча сидел с нами, молча ел и осуждающе следил за тем, как нас постепенно брал в свои цепкие объятия бог Бахус. И только намного позднее я узнал причину такого экстра-комсомольского поведения нашего друга.
Спустя почти тридцать лет Андрей разоткровенничался и поведал одну грустную историю. В совсем юные наши курсантские года – в самом конце первого курса Андрюша так назюзюкался на свадьбе нашего собрата Володи Волкова, что после того, как выжил, он дал себе зарок – никогда и нигде не потреблять алкоголь ни в каком виде. Короче говоря, он морально «зашился-закодировался». И эту клятву Андрей свято и строго соблюдал несколько лет – вплоть до этой морской практики. Даже, когда у него на третьем курсе родилась дочка Катя, то и тогда Андрей не позволил себе даже винной пробки понюхать. И вот теперь эта клятва начала приобретать извращённо-угрожающие масштабы: мы окончательно теряли своего собрата, который сейчас старался причастить к ней и всех нас. И в ответ Комс, конечно же, встретил вполне естественное противостояние всего коллектива. Немного позднее это заклинание Комсу снял один из офицеров с нашего корабля, на котором мы проходили практику, всего одной меткой фразой: «Непьющий офицер вызывает тревогу и опасение, а в его карьеру можно тогда вбить осиновый кол». Кстати, золотые слова. Мы это с Андрюхой вспоминали, когда однажды мы тащили к нему на квартиру мой старый ламповый телевизор в жуткой североморской вьюге…
Но это было потом, а сейчас мы сидели и потихонечку «гудели», не обращая внимания на нашего праведника-проповедника. Вечер был тёплым, добрым, сытным и в меру пьяным. Коллективу очень хотелось музыки и Саня Викторов, в очередной раз почувствовав вдохновение, взял в руки гитару и стал петь. Вскоре вместе с ним пел не только наш отсек, но и весь вагон. Пели все задорно и старательно, не взирая на отсутствие у большинства музыкального слуха. Этот недостаток с лихвой компенсировало «свежевыпитое молдавское». Мы пели и про «Тридцать девять узлов», и «По первому сроку» и даже про «Летать, так летать». Апофеозом творческого вечера стала всеми любимая нами с первого курса песня «Умница, ах мама, что она за умница». Другие пассажиры притихли и только тревожно переглядываясь, недовольно слушали наши песни и с возмущением скрипели дерматиновыми сиденьями на своих местах. Под конец хоровое курсантское песнопение стало всё же нестерпимо раздражать наших попутчиков. Послышались недовольные восклицания и даже угрозы пожаловаться начальнику поезда. Но неприятную обстановку разрядил, как ни странно, сам зачинщик музыкальной вакханалии Саня Викторов. Он попросил дать ему последний шанс – только ему одному сольно и без посторонней помощи исполнить на сон грядущий всего одну весёлую песенку известной исполнительницы авторской песни Галины Хомчик. Да, это была занимательная и весёлая песня, под которую смеялись уже все, начиная от нас, гражданских пассажиров и заканчивая проводницей. Песня называлась «Мартовский кот»:
Жил-был мартовский кот
Он любил антрекот
И колбаской не брезговал чайной.
Не ловил он мышей
Его гнать бы взашей,
Но красив был подлец чрезвычайно!
Сашка настолько эмоционально исполнял эту песню, что казалось – вот-вот по длинному проходу плацкартного вагона сейчас пройдёт эта жирная наглая лохматая бестия, лениво помахивающая своим пушистым хвостом. Но пока по проходу только прокатился заинтересованный смешок, а Сашка всё продолжал терзать наши души:
Он гулял и замёрз,
На колени заполз
К вам, сидящему в кресле с газетой.
В неге жмуря глаза,
Согревает свой зад,
А вам кажется – вы им согреты
Весь вагон уже смеётся и радостно подпрыгивает на стыках вместе с вагоном, а Саня всё также сладко по-кошачьи продолжает:
Он из кухни пришёл,
Там мышей не нашёл.
Нет мышей, зато морда в сметане.
На коленях у вас
Щурит наглый свой глаз,
А вам кажется – счастье в кармане!
После этой песни раздаётся шквал аплодисментов и все обитатели вагона, включая решительно настроенную проводницу вдруг становятся добрыми мягкими и великодушными. Получив таким образом своеобразное благословение с прощением, мы продолжаем отмечать начало нашей практики, но уже без громких и зычных тостов и восклицаний. Ночную тишину и мерный перестук колёс лишь изредка нарушал тихий стук «камушков» то в одном, то в другом отсеке, едва слышное перешёптывание и сдавленный смех, более похожий на хрюканье. Всем было весело сыто и пьяно, и только наш отшельник Андрюха (свою фамилию этот вполне реальный персонаж категорически запретил мне упоминать всуе) всё также сидел молчаливый, одинокий и трезвый, отвернувшись от нас к темному оконному стеклу, где одуревшими светлячками проносились мимо редкие огни фонарей сонных полустанков. Он искренне грустил в полном одиночестве об оставленной семье, по своей маленькой дочке и скорбел по данному самому себе обету…
© Алексей Сафронкин 2022
-==--==-=-=-=-=-=-=-
Другие истории из книги «БОЛЬШЕ, ЧЕМ ТИРЕ» Вы найдёте здесь.
Если Вам понравилась история, то не забывайте ставить лайки и делиться ссылкой с друзьями. Подписывайтесь на мой канал, чтобы узнать ещё много интересного.
Описание всех книг канала находится здесь.
Текст в публикации является интеллектуальной собственностью автора (ст.1229 ГК РФ). Любое копирование, перепечатка или размещение в различных соцсетях этого текста разрешены только с личного согласия автора.