Он подозревал женщин в страшных, отвратительных соитиях, мужчин в попытках унизить, жену в желании забрать квартиру, а родителей в удушении заботой.Единственным средством бытия был кайф.
Кайф, создающий комфорт, устраняющий отрицание и слезливую сентиментальность,возвращающий дыхание самости и пафос пьяного геройства. Но после бала, буквально на следующее утро наступал отходняк. Он голодал, страдал, бессмысленно ходил взад-вперед, садился, ложился, вставал, пил воду, громко дышал, а потом снова ходил с трясущимися губами.
Надо было выдержать сутки - хотя бы сутки. Воистину страшные часы, когда поминутно просишь о прощении, облегчении участи, задыхаешься и лихорадочно вытрясаешь из насухо опустевшей банки хоть каплю спиртного. Казалось нет никакого выхода. Обреченный тупик
Тогда, в далеком декабре, с двумя сумками рубашек шагнул в ночь, в никуда, темноту и холод, а потом, уже лежа в промозглом коридоре, кутался в старое бабушкино одеяло, которое непостижимым образом затерялось в залежах конторского хлама. Вокруг толкались скомканные банки, помятые и промокшие сигареты, грязно-мутные, облепленные отпечатками стаканы. Без устали и сожаления наяривал телефон. Обида, ярость, злость, досада, стыд, безнадежность, отчаянье.
Через пару полных мучительного саможаления дней, когда скрывать уход стало невозможно, пришли измученные немотой родители.
Единственное чего он хотел, чтобы они поскорее ушли - стыдно и больно, а говорить или объяснять что-то не хотелось. Да и не моглось.
Уйдите, дайте остаться одному, лечь, укрыться, уснуть. Уснуть и видеть сны...
И вдруг, образом совершенно непостижимым, вместо того, чтобы выпроводить их, перепуганных и суетливо-заботливых, подчинился шепоту собственного присутствия и ушел жить с ними. Без уговоров и условий, сроков или обещаний. И свершилось чудо -узел расплелся сам.
Приняв родителей с их суетой, заботой и страхом, как людей, ослепленных любовью, неразумных, тем самым нуждающихся в его опеке, утратил зависимость от чужих ожиданий, а главное, собственных подозрений.
***
Она была нормальная и совершенно похожа на тех, которые были раньше и которые тоже были "она". Посидели, поговорили, пригубили. Он сострил, она улыбнулась, рассмеялась, сказала банальность, загадочно задумалась, ушла в себя и вдруг вспомнила, что уже поздно. Через день снова встретились. Она сказала, надо купить новый столовый набор, сахарницу и что пепельнице здесь не место. Короче, осталась. Так, как будто ей это место было отведено свыше. Навсегда.
И правда, реальность всего лишь быт плюс разговоры о быте. Остальное от лукавого. Не то, чтобы от настоящего лукавого, скажем так, остальное менее серьезно. Кроме пары волшебных пузырьков. Немного счастья и немного любви