Как небогатый и безземельный белорусский шляхтич Александр Меншиков стал одной из самых значительных фигур в Российской империи и что из этого вышло
Алексашка – бычья голова
В январе 1728 года, в городок Ранненбург, ныне – Чаплыгин Липецкой области, прибыл важный государев человек:
«действительной стацкой советник Иван Никифорович Плещеев имеет допрашивать обвиняемого в государственных преступлениях в ево же раненбургском поместье».
Хозяин поместья – фигура заметная. Человек, полное титулование которого насчитывает более двух десятков пунктов, среди которых такая экзотика, как
- адмирал Красного Клага,
- кавалер ордена Слона,
- член Лондонского королевского общества.
- Плюс к этому одновременно подполковник, рейхсмаршал и генералиссимус.
Впрочем, в январе 1728 года от этих званий оставалось разве что воспоминание.
Литвинский след
Имя человека – Александр. Хотя вернее будет назвать его Алексашкой – это сразу даст гарантированное стопроцентное узнавание. Разумеется, Меншиков. «Птенец гнезда Петрова», «полудержавный властелин», прекрасно знакомый нам по многочисленным фильмам, сериалам, книгам и историческим анекдотам. Сподвижник Петра Великого, начавший свою головокружительную карьеру с того, что вроде бы торговал у Кремля подовыми пирогами с гнилой зайчатиной. И уже без всякого «вроде бы» – эталон обаятельного враля и казнокрада, который лжёт, ворует и оправдывается настолько виртуозно, что волей-неволей залюбуешься.
Образ сильный, яркий, запоминающийся. Но имеет ли он отношение к исторической реальности? Положим, казнокрад. О чём говорит и событие, помянутое в самом начале. Допрашивали Меншикова не просто так, в числе прочих его преступлений фигурировали поистине баснословные суммы, которыми он разжился, запустив в казну обе руки чуть не по локоть. Другое дело, что именно эти обвинения в ходе следствия стали катастрофически провисать.
То же самое можно сказать и о хрестоматийном «чернь торговая, пироги продавал». В конце концов, белорусский, или, как тогда говорили, литвинский, шляхетский сейм города Новогрудок в 1707 году признал и достоверно утвердил дворянское происхождение Алексашки.
И всё же о корнях Меншикова судить сложно. Даже Александр Пушкин, который тщательно выверял свои произведения и никогда не допускал исторических ошибок ради красного словца, тоже путается в определениях. В поэме «Полтава» Меншиков, как многие помнят, «счастья баловень безродный». Позже Пушкин, занимаясь подбором документов для своей «Истории Петра Великого», сочтёт необходимым подчеркнуть:
«Никогда он не был лакеем и не продавал подовых пирогов. Это шутка бояр, принятая историками за истину».
Впрочем, на поверку никакой путаницы нет. Пушкин-историк явно склонялся к достоверности данных Новогрудского сейма. И, видимо, имел для этого веские причины, поскольку добавил:
«Меншиков происходил из дворян белорусских. Он отыскивал около Орши своё родовое имение».
Пленный предок
Набросок генеалогии светлейшего князя рассказывает любопытную историю. Дескать, его отец, «весьма бедный шляхтич литвинский Даниэль Менжик» был взят в плен в ходе так называемой Тринадцатилетней русско-польской войны. Конкретно – в 1664 году. В плену Даниэль последовательно женился на «дочери уважаемого купца Игнатьевне», русифицировал имя и фамилию, стал придворным конюхом, а главное, сменил дворянский герб – вместо головы быка принял изображение коронованного сердца.
История настолько перегружена романтизмом, что верится в неё с трудом. Всё не вполне достоверно и противоречиво. Да что там далеко ходить, если сомнения есть не то что в происхождении отца Меншикова, но даже в дате рождения самого фигуранта. Единственная документальная зацепка – дневники камер-юнкера Фридриха фон Берхгольца, где он описывает приём от 6 ноября 1723 года, данный Меншиковым в честь своего 50-летия. Вот и выходит, что даже в этом случае мы вынуждены верить на слово Алексашке. А можно ли положиться на слово столь знаменитого прохиндея?
Новогрудский сейм положился. И отыскал целых два рода польско-литовских Менжиков. Более того, один из них принадлежал гербу Венява, изображением которого и впрямь является голова быка. И были те Менжики некогда весьма и весьма влиятельны, но к XVII столетию действительно обеднели. Но вот насколько?
Мартиан Доминик Волович, директор того самого Новогрудского съезда, а по совместительству ещё и директор провинциальной рады Великого княжества Литовского, предпринял недюжинные усилия, чтобы разыскать хоть один хутор или фольварк, связанный с именем Даниэля Менжика, взятого в плен на войне. Тщетно. И потому сейм, признав Алексашку «нашей отчизны, княжества Литовского сыном и породы шляхетской нашей», во всём остальном дал весьма обтекаемые формулировки. Что и дало отличный повод скептикам утверждать, будто сейм был подкуплен и никакие Менжики своей родины не покидали. На долгое время за Алексашкой осталась слава враля и уличного торговца.
Лишь недавние изыскания по истории русско-польских войн XVII века заставили задуматься о том, что Меншиков, возможно, врал не всегда. Дело в том, что в 1654 году поляки сдали Смоленск нашим войскам. И среди тех дворян, кто выразил желание служить русскому царю, действительно значится некий Станислав Менжик. Более того, напротив его имени есть отметка: «Взят к Москве».
Иногда бывает, что семейные предания могут подтвердиться столетия спустя. И то, что Новогрудский сейм не нашёл никаких соответствующих земельных владений, объясняется тоже просто. Станислав Менжик был шляхтичем. Но принадлежал к так называемой szlachta czinszowa, то есть к шляхте чиншевой. Такие дворяне своей земли не имели, а брали её в аренду и трудились на ней, подобно крестьянам. Да, это считалось позорным для благородного сословия. Но, во-первых, таковыми к XVII столетию стали очень многие польско-литовские шляхтичи. А во-вторых, это отлично дополняет версию о том, что Алексашка был «происхождения подлого». По внешним признакам – да, подлого. Однако формально всё-таки принадлежал к благородному сословию.
Нищий казнокрад
С тем, что Александр Данилович не то что может говорить правду, а чаще всего поступает именно так, вынуждены были согласиться и те, кто злорадствовал по поводу его ареста и ссылки в 1727 году. Шум тогда поднялся необычайный. Ещё бы – взяли не абы кого, а второго человека Российской империи, ближнего друга покойного Петра Великого и без пяти минут тестя здравствующего императора Петра II! Ажиотаж подогревали и сплетни о «несметных богатствах, наворованных светлейшим князем».
Всеобщей истерике поддался даже саксонский посланник при русском дворе Иоганн Лефорт. Вот что он сообщал в Дрезден:
«Одни говорят, что вещи, отнятые у Меншикова, превышают 20 миллионов, другие – что только пять… Собирают данные о незаконно приобретённом им из государственной казны, как то на 250 тыс. серебряной посуды, на 8 млн червонных и на 30 млн серебряной монеты».
В целом выходило, что «птенец гнезда Петрова» наворовал на сумму от 50 до 70 млн рублей. И это при том, что доход всей империи на текущий год не превышал 7 млн рублей. Ошеломляет, правда?
Однако реальность превосходила даже самые смелые предположения и сплетни. Правда, с точностью до наоборот. Первичный обыск в петербургском дворце светлейшего дал результат, в который трудно было поверить: «Денег в дому ево ничего не является».
Самое интересное, что эту депешу по первому времени оставили без внимания. Людям, которые надоумили императора-подростка арестовать и сослать Меншикова, было важнее другое. Например, показать, что Алексашка «чинил царю многие противности» и принуждал Петра II к браку со своей дочерью «против его на то царёвой воли». Или выставить его государственным изменником: дескать, работал в пользу Швеции, злейшего врага России. Вопрос, ворует ли Меншиков, даже не ставился. Всем и без того было ясно, что ворует, да ещё как. Потому что иначе и быть не может.
И вот с этим случилась досадная загвоздка. Когда рассыпались первые, самые тяжёлые обвинения в «умысле на царя» и в государственной измене, следствие уцепилось за экономические преступления. Казалось, что уж здесь-то дело верное.
Только тогда обратили внимание на странную депешу об отсутствии у казнокрада денег. Это не лезло ни в какие ворота. Велено было искать и изъять хоть сколько-нибудь приличную сумму. С этой целью к уже сосланному Меншикову снарядили дополнительную комиссию, которая работала несколько месяцев. Поиски напоминали зачин сказки о Колобке: «По сусекам поскребла, по амбарам помела». Пресловутые 100 подвод, на которых Меншиков выехал из Петербурга, были нагружены не золотом и бриллиантами, а предметами обихода. По той причине, что первое место его ссылки – «роскошное поместье» Ораниенбург (ныне – Чаплыгин Липецкой области) – пребывало в запустении: «Нашли тут три старых стула, семь дубовых и липовых столов да один ветхий стул заморской работы из орехового дерева».
И всё-таки – с превеликими трудами, с угрозами и даже прямым подлогом – следствие сумело наскрести сумму, за которую не стыдно. Целых 400 тысяч рублей. Правда, наличных денег здесь было всего лишь 11 тысяч. Всё остальное – драгоценности и изделия из благородных металлов. Очень соблазнительно было бы списать их в общий счёт «наворованного», да выходит как-то криво. Ну вот, скажем, знаки орденов – отечественных и иностранных – все золотые и с бриллиантами. Это не брошки – их не воруют. Их заслуживают. Равно как и наградное оружие. И уж совсем нелепо представлять, что светлейший князь имел обыкновение красть по ночам такие, например, предметы, как придирчиво изъятое комиссией «золотое блюдо, что бреютца». Или «серебряный уринник с ручкою» – ночной горшок. Тем не менее, именно эта сумма да плюс конфискованные активы в виде земель, деревень и промыслов на 1,5 млн рублей были объявлены тем самым «хабаром», который Меншиков добыл воровским путём.
Здесь нас подстерегает любопытная ловушка. Что считать воровством? Казалось бы, всё яснее ясного. Берёшь чужое без спроса, да ещё и в целях личного обогащения, – значит, вор. А если своё или почти своё? А если не без спроса? А если в других целях? Из таких вот «если» на самом деле и складывалась «казнокрадская» карьера Меншикова.
Полудержавный властелин
Здесь можно снова вспомнить классическое пушкинское «полудержавный властелин». В данном случае эти броские слова надлежит понимать буквально. В 1702 году Меншиков становится «герцогом Ижорским». И формируется Ижорская, или, иначе, Ингерманландская, губерния. В неё полностью или частично входят: вся завоёванная на тот момент Прибалтика, Карелия, а также нынешние Псковская, Новгородская, Мурманская, Ленинградская, Тверская, Ярославская, Вологодская, Архангельская, Пермская области. И ещё немного Урала. Сам же Алексашка наделяется неограниченными полномочиями при полном отсутствии контроля со стороны. Специально под него формируется Ижорская канцелярия – нечто среднее между администрацией и многопрофильным концерном. Задача – в кратчайшие сроки добыть 15 млн рублей на реформу и перевооружение армии.
Грубо говоря, Пётр и впрямь отдаёт добрую половину державы своему «птенцу» и говорит: «Действуй». А как – не говорит.
К чести Меншикова надо сказать, что действовал он разумно. В частности, развивал металлургию и рыбное хозяйство. О том, что устроил на Урале чиновник Ижорской канцелярии Никита Демидов, известно, наверное, всем. А вот имена Дмитрия и Осипа Соловьёвых – вряд ли. А ведь именно они с подачи Меншикова начали торговать в Европе чёрной икрой, сделав её на долгие годы экспортным символом России за рубежом.
Подобных проектов под началом Меншикова родилось без счёта. И почти в каждом он был «интересантом». То есть получал «откат» в виде наличных или долевого участия. Воровство? Формально – да. И одновременно – нет. Хозяин, который получает доход с предприятий, разве вор? А Меншиков был на той территории именно что хозяин. Причём назначенный царём. Правда, хозяин временный.
Он этого не забывал. И когда ещё сам Пётр ему выдвинул обвинения в том, что, дескать, не многовато ли под себя подгрёб, ответил с достоинством и честно:
«С 1702 года никакого губернаторского жалованья не имел… А по особливым изустным поручениям и от меня немалые денежные дачи в пользу казны были».
Меншиков действительно, как тогда говорили, «сравнял свой карман с государственной казной». Из неё брал, это правда. Но туда же вкладывал. И это тоже правда.
А самая главная правда состоит в том, что нищий белорусский шляхтич и богатейший русский дворянин Александр Данилович Меншиков был человеком необыкновенной энергии и все свои невероятные чины и состояния получил, не валяясь на диване, но действуя напористо и никогда не падая духом. Так, даже будучи уже сосланным в Сибирь, он не опускает руки. И даже находит возможность поделиться с совсем уже неимущими. В Тобольске ссыльный князь купил пилы разной величины, топоры, гвозди и орудия труда, нужные для земледелия. Не забыл приобрести невод и удочки, запасся семенами разных злаков. Когда все закупки были сделаны, остаток из отпущенных ему 500 рублей просил отдать бедным.
Константин КУДРЯШОВ
Фото: wikipedia.org, dzen.ru
© «Союзное Вече», февраль 2026