Глава 5. Это название другой главы.
Погода просто располагала к занудному изучению какой-нибудь теории. А Вику уже не так волновали переговоры бандитов в башне, Лёшкино нерасшифрованное послание и встреча с лешим Вовкой. Нет, это всё было чрезвычайно интересно и загадочно, но сколько бы Вика не размышляла, понимания или хоть каких-то новых идей не появлялось. Этот дождливый, холодный день был посвящён... науке.
У Вики была теория. Теория времени. Всё, что девушка узнала за последний год о его течении, она старательно выписывала, вклеивала, зарисовывала в тетрадь на пружинке. Красивую тетрадь с белоснежными, глянцевыми листочками, расчерченными деликатно-серой клеткой, и нереально, пронзительно-синими васильками на обложке. Вика купила её давно, но никак не могла решить какой же из школьных предметов достоин такой тетради, поэтому восхитительно шуршащие странички оставались пустыми. А зимой, совершенно случайно на уроке физики молодой аспирант как-то вскользь упомянул официально непризнанную теорию Козырева. А Вика словно клещ вцепилась в эту информацию. Ведь именно об этом учёном и его трудах упоминалось в прошлогодней книжке Ульяны. Вика даже после урока задержалась, выспрашивая у преподавателя-стажера подробности. Не обращая внимания на хихиканье одноклассников, она проводила Михаила Сергеевича до учительской. В класс она вернулась с заветным списком литературы на интересующую тему.
С тех пор многие вечера она проводила в читальном зале с васильковой тетрадкой, а иногда и в Интернете. Жаль только Лёшка эту её теорию не воспринимал.
А Вика не знала, что же ей теперь делать с этой неповоротливой, неумолимой лавиной, этим стремительным потоком звенящих песчинок-секунд, что мерно тикают в старинных часах на стене, что настырно мигают на сером дисплее на запястье.
Время, время, как медленно оно спускалось невесомыми снежинками в морозном воздухе, как билось в висках с оглушительный скоростью в самый холодный день января, под тёплым мягким пледом, как безжалостно истекало с каждым ударом сердца, равнодушно приближая срок расставания.
Время – переход причины в следствие. Время – вечность, упакованная в циклы. Время – ещё одна координата мироздания, его двигатель, его оружие против энтропии.
Время сдерживает исполнение главной мечты любой системы, подчинённой второму закону термодинамики – переходу в равновесное состояние, а, проще говоря, распаду на простейшие составляющие. Именно время удерживает этот мир на грани тепловой смерти.
Пафос советского научного труда так и перекочевал в Викину тетрадь. Но формулировки проще она не встречала.
Если мы можем ощущать ход времени и благодаря ему еще не разлетелись атомной пылью, то возможно, время вполне материально, а не эфемерно, как все привыкли считать. Оно имеет плотность, направленность и энергию. Наше субъективное восприятие «растянутого» времени в ожидании, и «сжатого» в экстренные моменты оказывается объективным, экспериментально подтверждённым. Это физическое свойство времени называется плотностью. И при её низких значениях время слабо воздействует на материальные системы.
Направленность времени всегда стремится от причины к следствию. И даже его обратный ход никак не может изменить этот строгий порядок. Другое дело, что считать в таком случае причиной, а что – следствием. И что случится с этими двумя товарищами при остановке времени?
От перечитывания своей тетради у Вики даже голова разболелась. А ещё вдруг обидно стало, что столько людей такой чепухой занимались. Гипотезы выдвигали, эксперименты ставили, писали научные труды. А официальная наука, уже не то что над теорией Козырева посмеивается, она уже и в СТО Эйнштейна сомневается. С другой стороны, что есть официальная наука? Свод правил существования наблюдаемого нами мира, непротиворечащих нашим же субъективным наблюдениям. Но много ли мы видим?
Вика сердито отложила тетрадь и занялась приготовлением ужина.
Старый отцовский плащ не спасал от проливного дождя. Плечи промокли, едва Вадик дошёл до магазина.
- Два батона, половинку чёрного.
Продавщица нехотя доплелась до прилавка, небрежно выложила хлеб.
Парень сверкнул глазами из-под капюшона:
- Принцессу с жасмином, баранок, – усмехнулся, наблюдая скучающее выражение на лице Настасьи Павловны, – пачку Петра... не, дайте две.
Продавец демонстративно швырнула сигареты на прилавок.
Совсем не в духах.
- НасьПалн, – скривился Вадик, – запиши в счёт зэпэ, а?
Настасья то ли хмыкнула, то ли фыркнула, шлёпнула на прилавок толстую тетрадь, сердито пролистала шуршащие, исписанные странички, пощёлкала костяшками деревянных счёт. Записала сумму и бросила тетрадь под прилавок.
- Благодарю, – дружелюбно подмигнул парень.
Изображая крайнюю степень пренебрежения, Настасья отошла к окну и, облокотившись на подоконник, сосредоточилась на сканвордах.
- Можно подумать, для себя стараюсь, – буркнул парень себе под нос, натянул капюшон пониже и толкнул дверь. Дождь снова дружески захлопал по мокрым плечам. По спине поползли холодные струйки, а на краю капюшона задрожала прозрачная капля.
Там у тёти Вали хлеб кончился, говорила она. Добеги до магазина, накинь плащ, не сахарный, говорила она, – Вадим слегка сердился на мать, что позвонила полчаса назад и с лёгкостью приговорила сына к участию в акте безвозмездного альтруизма, как то: купить продуктов для тётушки. Всё бы ничего, если б не мерзкая погода, если бы не Витька с Пахой, зависающие сейчас у него дома, и если бы не старый-добрый Рокки по видаку, что Витёк притащил.
- Я минут на надцать, – кивнул Вадик в дверях, накидывая плащ, – бой без меня не смотреть!
Смотрят, конечно, но вечер длинный, перемотаем.
Тётушка Валя очень радовалась курьерской доставке продуктов. Рассыпалась в благодарностях, приглашала на чай. Этот же самый чай, с этими самыми баранками. Пыталась всучить деньги. Так заболтала, что Вадим чуть сигареты не забыл. Сбежал и денег не взял. Без бабусиного полтинника он как-нибудь проживёт. Может себе позволить, работает всё-таки. Правда на данный момент в карманах гуляет ветер. Но первая зарплата должна быть на днях, и Настасья Павловна великодушно предоставила кредит.
Дождь разошёлся не на шутку. С оглушающим шорохом, как из душа, он поливал притихшие деревья и кусты, барабанил по крыше брошенного на обочине Москвича. Размывал глину на дороге, и по проулку текли грязевые ручьи.
Деревня словно вымерла, затаилась едва заметными огоньками в тёмных окнах, нахохлилась мокрыми, чёрными крышами. Здесь, в длинном проулке, где дорога прячется в густых зарослях заброшенного огорода с одной стороны и топкой болотины с другой, безлюдность ощущалась как-то особенно тоскливо.
За спиной резко хлопнули двери авто. Все четыре, разом. Странно, когда Вадик проходил мимо, стоящая у обочины АЗЛК выглядела совершенно пустой.
Чёртова тонировка. Чёртова красная АЗЛК.
- Слышь, а закурить не найдётся?
Ребят, это конечно классика, но уже не модно.
Вадик нехотя обернулся. Возле машины, пряча лица под тёмными капюшонами, стояли четверо. У двоих, что впереди – бейсбольные биты, позади один небрежно поигрывал нунчаками. Чем был вооружен четвёртый, Вадим не разглядел.
Двое слева – не местные. Справа – уже знакомые. Корешей из города притащил. Ради меня? Я польщён. Ребят, вы серьёзно? Прям нунчаки? А сюрикенов нет? Жаль, люблю сюрикены, от них шрамы красивые.
Спинной мозг беспрестанно отдавал команды к позорному, но рациональному бегству. Но сознание геройствовало, уже разгадав интригу: по какому поводу сия радостная встреча.
Разговорами точно не обойдётся, включаем борзопровокацию.
- Сигареты в магазине продают, – Вадик безошибочно вычислил Лёху по кривой ухмылке, чуть виднеющейся из-под капюшона, и смотрел прямо в темноту, где должны скрываться глаза.
Что за судьба такая? Второе лето подряд, из-за одной и той же девчонки. Только теперь по другую сторону.
- Мы с тебя сейчас за другое спросим, – неожиданно подал голос тот безоружный позади.
- А спрашивалка не треснет, если отвечу?
Чем больше нарываешься, тем быстрее противник контроль теряет. И вместо продуманного сценария, начинает горячку пороть. Только вот нафига кастет Витьку оставил? Был маленький, но шанс кому-нибудь фейс попортить. Малюсенький такой шанс. А сейчас... без вариантов. Отдыхать сегодня в мокрых зарослях.
- Проблем ты себе уже давно заработал, можешь не усугублять, – усмехнулся Лёха и вальяжно протянул свою биту тому безоружному переговорщику. Помнится – Михаилу.
- Э-э, а сам чё? – Вадик кивком стряхнул капюшон назад, – а один на один – западло?
Словно в покадровой съёмке Вадим наблюдал, как самодовольно улыбнулся Лёха и остался стоять у машины, как небрежно и расслаблено навстречу двинулись трое, как жидкая грязь зачавкала под их кроссовками.
Вероятно, с этой грязью он очень скоро познакомится.
Почему-то не предстоящая боль вызывала неприятие и возмущение, а именно перспектива, в прямом смысле слова, ударить в грязь лицом. Страх свернулся в плотный клубок где-то под диафрагмой, уступив место адреналиновому куражу.
Оставался, конечно, вариант развернуться и дёрнуть, но с каждой лишней секундой он превращался в вероятность крепко словить по затылку и неминуемо поцеловать грязь.
Зациклился, блин. Доли секунды, а он успевает думать, о чём он думает. Метамышление в моменты опасности.
Один миг и небрежно вскинутая, словно в дружеском приветствии, рука выбрасывается вперёд. Без кастета легко и быстро. И, кажется, невесомо. Согнутые пальцы встречаются с переносицей переговорщика, чуть проминают ломкие хрящи и соскальзывают в бок по глазу, собирая липкую жидкость. Вторая рука ставит встречный блок. По лучевой кости растекаются разряды боли. Следующий удар быстро, без замаха, обрушивается на шею того, что с битой. Его голова чуть запрокидывается, рука парализовано повисает. Третьему был уготован хороший удар под коленную чашечку, но его бита уже настигла висок Вадима.
Левый. Слабое место. Кажется, всё кончится немного быстрее.
Вторая бита не оставляет шансов открыть глаза, накрывает тошнотворным гудением боли. Вместо сбивающего с ног удара под колено получается приличный пинок... в никуда. Тело по инерции несёт вперёд, прямо на выходящего из аута переговорщика. Снова сбивает его с ног. Пара ударов битой по спине довершают падение, но вовремя выдернутая из-под тела рука, быстрым движением, возвращает Михану блаженное состояние нокаута.
Подняться на ноги не дала повторная прогулка бит по спине, а глухое поскрипывание цепи раскручиваемых нунчаков предварило их горячую встречу с затылком.
Ага, нунчаки я теперь тоже люблю, только без взаимности.
Вадим рывком перекатился на спину, но успел словить ногой под ребра.
Ну до чего же мерзко валяться в грязи, скрючившись в позе эмбриона.
- Ну чё? Накудахтался? – присел рядом Лёха, придавив грудь коленом.
- Пшёл ты... – Вадик выплюнул тягучую слюну с примесью крови и грязи.
На фоне серо-стального неба словно две гигантских статуи темнели силуэты Лёхиных дружков. Он сам, склонился над лицом Вадима с занесённым для удара кулаком. Справа с отборным матом возвращался в реальность Миха.
- Сейчас проведу беседу, – приторно-ласково пропел Лёха, – поучительную, о том, что нехорошо не в свои дела соваться и о том, что за это бывает.
Парализующая боль отступила, но Лёха вовремя засёк обманчиво небрежное движение локтя вверх и вперёд. Выброшенный для удара кулак упёрся в открытую ладонь. А слева друган снова хорошенько пробил в висок.
В глазах опять потемнело. Сквозь гул в ушах Вадим услышал досадное:
- Спасибо! Ты на фига его вырубил?
Чужое озадаченное:
- Лёха, к нам гости, по ходу.
Далёкое и знакомое:
- Э-э, чё за дела?
И ещё знакомее, тонкое, захлебывающееся плачем, Любашкино:
- Вадимо-очка-а!
Были ещё звуки. Удары, ругань, хлюпанье грязи, падения тел. С огромным трудом удалось разлепить веки, тяжёлые словно двери гигантского ангара. Совсем рядом Витёк довольно эффективно укатывал одного из обладателей бит. Паха и Санёк бодро запинывали второго. Лёха, судя по звукам, оттаскивал товарища к машине.
Створки ангара сомкнулись.
- ...димо-очка-а-а!!! – Любаша приземлилась на колени, прямо в грязь, дрожащими руками попыталась вытереть его щёки, коснулась неистово пульсирующего виска, испуганно отдёрнула э руку.
- Вадим, хороший мой, я видела, я поняла, они тебя ждали, – причитала она, пытаясь пристроить его голову к себе на колени, – я Витьку и Пашку позвала...
Глаза снова получилось открыть. Перепуганная, взлохмаченная Любаша размазывала по лицу тушь, или грязь, или кровь. В сумерках цвета не различались.
- Любаня, – едва улыбнулся Вадик неразбитой половиной рта, протянул руку, пытаясь коснуться её щеки, промахнулся, – молодчина. Моя девочка... Я тебя лю...
Створки ангара снова захлопнулись. На этот раз надолго.