Могла ли Наталья Николаевна, с её характером и домашним воспитанием, воспротивиться и отвергнуть «законные» домогательства царя, повторить историю графини Воронцовой? Вопрос риторический. Логика простая — стремясь в высший свет, думают о том, чтобы следовать существующим в нём правилам, а не чтобы менять эти правила. Стечением обстоятельств ей выпал шанс попасть в придворный мир. И она им воспользовалась. Что такое счастье — она не знала в родительском доме. И с Пушкиным она не нашла счастья.
А вот попав в дворцовые чертоги высшего света, она почувствовала себя счастливой. Как в сказке, ей, которой снился принц на белом коне, вдруг не с видением, а с реальным императором выпадает танцевать мазурку. И не только мазурку. И не только танцевать. Быть допущенной в круговерть петербургских балов, где не слышишь каждый день о необходимости блюсти верность и следовать нормам безукоризненно благопристойного поведения — это ли не счастье! Интимная связь с царем никогда не только не осуждалась, не была предметом насмешек двора, наоборот, воспринималась как знак особого расположения самодержца, более того, служила поводом для зависти.
Наталья Николаевна была замужней женщиной и стать фрейлиной, дабы постоянно пребывать подле императора, не могла. Однако не зря считается, что если нельзя, но очень хочется, то можно. 1 января 1834 года Пушкин записывает в своём дневнике:
«1833. 1 января. Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Dangeau*».
* Dangeau (фр.) — маркиз де Данжо, один из приближённых Людовика XIV, кавалер особых поручений при короле, позже мемуарист, который с протокольной точностью воспроизвёл мелочные подробности о частной жизни короля. Приведённое Пушкиным сравнение с Данжо насышено очень сложным содержанием. С одной стороны, автор известных и в России «Мемуаров» рассказывает в них о закулисной стороне происходящих событий, тем самым обличая тёмные явления придворной жизни, отмечая также бедственное положение народных масс. С другой стороны, проглядывает параллель с фактом, что король проявлял очевидный интерес к его красавице-жене. Сходство с собственным положением при дворе (как намёк на отношение Николая I к жене поэта) в его дневнике подтверждено множеством дальнейших записей — упоминанием скандальной истории четы Безобразовых и фрейлины Л.В. Суворовой, «соблазнительной связи» графа М.С. Воронцова, разврата дам высшего круга: тут и княгиня Е.Ф. Долгорукая — «наложница кн. Потёмкина и любовница всех итальянских кастратов», и графиня Т.И. Шувалова — «кокетка польская, т.е. очень неблагопристойная». Соседство этих записей — многозначительно.
Как-то так сложилось, что основное внимание обращают на первую фразу: о камер-юнкерстве. Чисто формально, согласно табели о рангах — 9-й класс приписанного к Коллегии иностранных дел Пушкина, — не давал ему права на более высокое придворное звание (камергера), для чего нужно было иметь как минимум 6-й класс. Переступить через закон, регулирующий присвоение чинов и званий, государь не мог. Как говорится, закон суров, но это закон; закон есть закон. Хотя, конечно, мы из своего сегодняшнего дня частенько рассуждаем, что царь, он «что хочу, то и ворочу». Поэтому главное не в том, камер-юнкер Пушкин или не камер-юнкер. Даже имей Николай Павлович формальную возможность пожаловать Пушкину более высокий чин — что это изменило бы?
Тут-то и выясняется, что акцент в пушкинской записи надо делать на второй, действительно издевательской по сути, фразе, в которой заключено главное унижение Пушкина. Совершенно очевидно, что, давая Пушкину придворный чин, Николай Павлович исходил из немудрёной логики: не хочешь, чтобы твою жену привозили ко мне, что ж, получив камер-юнкерство, будешь обязан сам привозить её не только на все императорские балы в официальной резиденции в Зимнем, но и в собственный мой Аничков дворец на бесконечные балы и публичные маскарады, где узкий круг приближенных ко двору лиц мог чувствовать себя более вольготно и затевать любовные игры и интриги. Такого поворота событий Пушкин, похоже, не ждал. Нравы, царившие в Аничковом дворце, ему были известны.
В той же записи, сделанной 1 января, упомянуты толки о семейных ссорах С.Д. Безобразова, адъютанта великого князя Константина, с молодою своей женою:
«Он ревнив до безумия. Дело доходило не раз до драки и даже до ножа. <…> Третьего дня она решилась броситься к ногам государыни, прося развода или чего-то подобного. Государь очень сердит. Безобразов под арестом»; несколько позже: «Безобразов отправлен на Кавказ, жена его уже в Москве».
Из осторожности Пушкин умалчивает о том, что стояло за «семейными ссорами» между флигель-адъютантом, отличавшимся необыкновенной красотой, и выданной за него замуж фрейлиной княжной Л.А. Хилковой. Хотя и был в курсе дела. По рассказам современников, Николай I перед свадьбой С.Д. Безобразова воспользовался «правом первой ночи», чем и объясняется безумная «ревность» Безобразова. По некоторым свидетельствам, он дал пощёчину Николаю I, за что был лишён чина флигель-адъютанта и сослан на Кавказ. Княжне же пришлось уехать в Москву к своему брату князю С.А. Хилкову, генерал-лейтенанту, чтобы даже видом своим не напоминать государю и его окружающим о досадном конфликте.
И в эти же дни государь говорит княгине Вяземской, а та, естественно, передаёт сказанное Александру Сергеевичу:
«Я надеюсь, что Пушкин принял в хорошую сторону своё назначение. До сих пор он сдержал данное мне слово, и я был доволен им…»
7-го января в пушкинском дневнике появляется красноречивая запись:
«Великий князь намедни поздравил меня в театре: — Покорнейше благодарю, ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».
И чем не повод для попутного рассуждения, что именно в тот период, как раз в 1834 году, когда Александр Сергеевич постепенно начал прозревать и вскоре окончательно понял, что попал в ловушку, в письме к своей теще Н.И. Гончаровой Пушкин «признавался»:
«Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание».
Остаётся гадать: что в его словах продиктовано тем, что письмо адресовано тёще? Насколько они передают сохраняющиеся чувства Пушкина к жене? Или, выписывая пером буквы, он старается себя убедить в том, о чём пишет?
Зато как Николай I угодил Наталье Николаевне! Письмо Надежды Осиповны Пушкиной дочери Ольге (от 26 января 1834 года) тому свидетельство:
«Александр, к большому удовольствию жены, сделан камер-юнкером. Участвует на всех балах. Только о ней и говорят; на балу у Бобринской император танцевал с ней кадриль и за ужином сидел возле неё. Говорят, что на балу в Аничковом дворце она была положительно очаровательна. Возвращается с вечеров в четыре или пять часов утра, обедает в восемь часов вечера; встав из-за стола, переодевается и опять уезжает».
Вместе с придворным званием на голову Пушкину сваливаются новые хлопоты и расходы. Каждый бал при дворе требовал для Натальи Николаевны нового платья и украшений. Появление в старом платье — моветон*. Вывозить жену в свет стоило денег, каких он не имел возможности заработать. В результате он погряз в бесконечных долгах. Хроническое безденежье, и без того висевшее над Пушкиным по многим причинам: тут и его непрактичность, и игровая зависимость, и неумение разумно тратить деньги, превратилось с этого момента в такую долговую кабалу, из какой уже нельзя было выбраться.
* Моветон — плохие манеры, неприлично.
Но… Пушкин желал брака с юной прелестницей? Он его получил. Он хотел, чтобы положение его мадонны в свете было блестящим, «как она заслуживает»? Он его получил.
Это был его выбор.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования «Как наше сердце своенравно!» Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1 — 60). Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 15. Муж не отличался верностью супруге, а она платила ему той же монетой
Эссе 16. Пушкин: «Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств»
Эссе 17. За что так зло высмеял Пушкин в знаменитых стихах свою любовницу и её рогоносца-мужа?