Набоков верен себе. Странноватое произведение, как, впрочем, и все им сочиненное. Читаешь и не можешь отделаться от приятного ощущения, что, вот сейчас или немного погодя, вопреки всему, несмотря на нагоняемую автором тоску, с героем произойдет что-то необычное, но обязательно хорошее. В действительности, то есть в романе или, скажем, в повести, ничего хорошего с героем может и не происходить. Как не происходит до поры с Лужиным, перевалившим уже на четвертый десяток, и, при сем, ничем кроме шахмат не интересующимся, ничего кроме шахмат не видевшим и ничего кроме шахмат не знающим, хотя проехавшим при этом всю Европу.
Но не будем забегать вперед и вернемся в «счастливое» детство. Перед нами угрюмый маленький мальчик с дурным характером, погруженный в себя, донельзя забалованный родителями, не без тайного удовольствия изводящий и терроризирующий их, начисто лишенный благодаря собственным усилиям естественной семейной теплоты и ласки. В школе среди учеников он – изгой, среди преподавателей – тупоумный.
По «счастливой» случайности тетка по матери, она же любовница отца, научила мальчика игре в шахматы. Лучше сказать, объяснила, как называются фигуры, да и то с ошибками, и как они ходят, а также, что такое шах и мат. Большему она научить не могла, так как сама играла очень слабо. Но зато познакомила юного Лужина с сильным игроком, которому Лужин, непрерывно учась, проиграл пятнадцать партий подряд, а шестнадцатую, к великому изумлению оппонента, свел вничью вечным матом. После этого шахматы овладели Лужиным, и мир для него не то сжался до размеров шахматной доски, не то раздвинулся до бесконечности. Справедливее, конечно, второе, ибо в бесконечности, не совладав с нею, и нашел свой конец шахматист.
Лужин стал профессиональным шахматистом. Он играл в Петербурге, в Москве, в Нижнем, в Киеве, в Одессе... Он играл с сильнейшими русскими шахматистами, участвовал в турнирах, играл вслепую, давал сеансы одновременной игры с десятками любителей. Стал выезжать за границу, играть и выигрывать там. Стал приобретать широкую известность в качестве одного из сильнейших шахматистов мира. Появился некий Валентинов, что-то среднее между воспитателем и антрепренером. Лужиным он занимался только потому, что это был феномен, – явление странное, несколько уродливое, но обаятельное, как кривые ноги таксы.
Началась Первая мировая война. Не успела она скосить положенную ей жатву и окончиться, как в России произошли подряд две революции, и началась гражданская война. Мировая война как будто окончилась, а гражданская только вошла в настоящую силу… Умерла мать, потом, уже в эмиграции, отец. Исчез куда-то Валентинов, оставив немного денег. А Лужин все играл и играл.
Он пополнел какой-то нездоровой полнотой, что не удивительно при его образе жизни, стал неряшлив в одежде, неопрятен телесно, испортил курением зубы. Внешне он был совершенно непривлекателен, но это его, по-видимому, не волновало. Заботиться о своей внешности ему и в голову не приходило. Вся его работа происходила внутри него, в голове, в мозгу, где непрерывно выстраивались бесчисленные шахматные комбинации, изредка нарушаемые со стороны внешними обстоятельствами, как-то: различными звуками, людьми с их разговорами, какими-то деревьями или садовыми дорожками, комнатами в отелях и еще Бог знает чем; а бывало, что и смутными картинами не то прошлого, не то будущего.
Приехав на курорт в Германию из Франции, за два месяца до большого турнира в Берлине, чтобы отдохнуть и набраться сил перед состязанием, он остановился в той же гостинице, где мальчиком останавливался шестнадцать лет назад с родителями, привезшими его на лечение после тяжелой болезни. Теперь он бродил по саду вокруг гостиницы, теряя всякую мелочь из дырявого кармана, узнавая глиняных бородатых карликов между клумб, обведенных цветным гравием, разноцветные мазки масляной краски, которыми был снабжен буковый ствол или скала на перекрестке, дабы не заплутал медлительный путник. «И как будто тот же оркестр на помосте в саду играл попурри из опер, и клены бросали живую тень на столики, за которыми люди пили кофе и ели клинообразные ломти яблочного торта со сбитыми сливками».
Здесь-то и познакомился он с девушкой, красивой, молодой и богатой, почувствовавшей необъяснимый интерес к этому мрачному, некрасивому, немолодому и непривлекательному человеку. Талант притягивает вопреки всему, даже если упаковка не хороша. Вот теперь и произошло с ним то, неожиданное (но хорошее ли?), что было анонсировано в начале. Обменявшись для начала незначащими словами, бедными родственниками настоящих слов, по выражению Набокова, они разошлись. Потом опять встретились и завязались отношения. Отношения эти постепенно развивались и крепли, несмотря на неприязнь родителей девушки, особенно матери, к Лужину, на что он, по своему обыкновению, никакого внимания не обращал. По ее, матери, мнению, профессия Лужина была ничтожной, нелепой… «Существование таких профессий могло быть объяснено только проклятой современностью, современным тяготением к бессмысленному рекорду (эти аэропланы, которые хотят долететь до солнца, марафонская беготня, олимпийские игры)». Вот это точно о нас, хотя написано почти сто лет тому назад.
Уважаемый читатель! Вы прочли первую часть статьи о романе "Защита Лужина" В.В. Набокова. Вторая часть будет вскоре опубликована.