Отец Степана — Василий Иванович Хулиган — пережил сына на два года и умирал в своей собственной постели, не совсем чистой, но теплой.
Он никогда не любил вспоминать о войне, потому что… Потому что не любил. Но перед смертью Сергей Степанович, внук Василия Ивановича, услышал много интересного от деда. Дед каялся на протяжении полутора часов, признавался в том, что он в числе других бойцов насиловал двух немецких радисток. Молодых, красивых, толстозадых, которых они выловили на окраине Кракова. Одну из них, рыженькую Кэт, с черной родинкой не левой ягодице, он пристрелил собственноручно, из ППД, двумя одиночными выстрелами. Сейчас, лежа на кровати, он плакал и просил не показывать ему черную родинку:
— Зачем? Не надоть?! Уберите ее с моих глаз!
Еще Василий Иванович, торопясь, рассказал, как он с 1942-го года ходил в теплых сапогах, снятых с пленного немецкого штаб-офицера, которого на следующий день зверски зарезал радист танка Витька Непохожий. Тупой, безусый, с маленькими поросячьими глазками Витька. Он вначале издевался над офицером, принудил его сосать свой грязный член. Потом, когда с трудом кончил, вынул нож, отрезал ему ухо и заставил сожрать. Офицер сходил с ума от боли, рыдал и ел. А Витька, лишившись рассудка, истошно кричал:
— У-у! Сука такая! Тварь подколодная! Гитлер проклятый! Жри! Тварь! Ай-яй!
В итоге он перерезал офицеру горло, вытер нож о траву, заправил его в голенище сапога и пошел с другими танкистами исследовать ближайшие верещатники, чтобы полакомиться черникой.
Василий Иванович остался один на пригорке глядеть, как захлебывается в крови фашист. Черные маленькие мухи роем кружили над умирающим. Когда немец затих, Василий Иванович встал на ноги, потянулся, зевнул и посмотрел на небо. Посмотрел так же, как когда-то перед смертью смотрел его отец, привязанный к березе в деревне Гаврюшата. В этот момент Василий Иванович думал о смерти, он ею дышал, жил. Он был солдат, в душе которого не было места жалости и любви.
Сейчас он лежал на кровати и захлебывался словами, которые непрекращающимся потоком лились из него.
Он извергал их в воздух, в потолок, как кусочки кала. Бросал, чтобы быть услышанным — первый раз в жизни.
17-ти летний внук их ловил, ощущал тошноту, подходящую к горлу. Он всегда с гордостью рассказывал своим друзьям о деде герое, который на Т-34 под Прохоровкой подбил три фашистских «Тигра», который кавалер орденов… и вдруг — такие откровения. Потом дед поведал, как он в Польше бросил двух детей — Степана и Степаниду, и мать их: «забыл как звали… Марыся». Далее пытался рассказать еще что-то о расстрелянных польских офицерах, но смерть подошла слишком близко, уже сидела в ногах, через кишечник, селезенку и легкие подбиралась к сердцу, и он стал просить прощения. В конце монолога даже вспомнил о Боге, которого назвал «Боженькой». Но потом спросил: «Или как его звать, нахер?» Не получив ответа, сказал: «Уже утро». И, захрипев, помер. Помер с пятницы на субботу глубокой ночью. Сергей смотрел, как чернел на глазах его дед. Сергей не плакал и не о чем не думал. Тогда он научился проводить время, ни о чем не думая. Когда идет беда, так безопаснее. Когда беда минует, можно опять включить мозги, а лучше совсем не включать. Так спокойнее.