СД. Полиция.

Через дорогу от нашего жилища образовалось неприятное соседство: там разместился следственный отдел и лагерь заключенных СД. Это, пожалуй, жестче гестапо и родилось в его недрах. С утра до вечера за колючей проволокой силами заключенных что - то строили. Во дворе были насыпаны две большие кучи щебенки, на расстоянии метров тридцати одна от другой, и эту щебенку заключенные целый день носили , причем, заключенных разбивали на две равные команды, и одна команда грузила свои носилки на левой куче и носила на правую, а другая команда - наоборот. Вдоль маршрута стояли надзиратели - украинские полицейские с дубинками и постоянно подгоняли тех, кто недостаточно быстро двигался со своей ношей. До места этого истязания от наших окон было метров сорок - пятьдесят. Через дорогу. Мы старались эти окна закрывать, проходя по улице, в ту сторону боялись смотреть, часто звучали выстрелы и после этих выстрелов кого - то уносили. Неоднократно мама совещалась с Катей и со мной, строила свои планы к переселению, но подходящего места не находилось. Да и огород при доме нельзя было бросать, дожидались окончательного сбора урожая. В конце октября 1942 года, когда уже был собран урожай, решился вопрос с нашим переселением на другую улицу. , параллельную той, на которой мы жили, но в двух кварталах от СД. Помог опять дед Сливка, его родственники переезжали в село и хотели сдать домик надежным людям. За полгода нашего пребывания в этом доме Сливки на постое мы уже вошли в категорию надежных . При новом жилище был большой двор, огород, и недалеко колодец, к которому ходили по воду даже с нашей улицы. Настал день переезда. Переезд - это громко сказано, мы взяли у соседей одноколесную тачку, и все вещи были перевезены за два рейса. Собранные овощи с огорода потребовали еще двух рейсов. Корову перевели в новое стойло, затопили в новом очаге огонь. К этому торжественному моменту была сварена кабаковая (тыквеннаяя ) каша и мы отпраздновали новоселье. Поздно вечером Катя объявила маме, что она вынуждена уйти от нас, "бо дуже скучилася за мамкою и пидэ до свойих батькив". В этом положении ее удерживать не имело смысла, она хотела еще пообщаться со своей подругой, живущей по соседству со старой нашей квартирой, и через пару дней она тронется в путь. С нами она тепло попрощалась, пустила слезу, мама сказала, что когда она будет уходить из Первомайска, чтобы зашла, ей соберут немного продуктов на дорогу. . Свои вещички она тоже оставила у нас, пообещала за ними зайти. Не пришла. Вообще больше не пришла. Через несколько дней, у колодца я увидел группу из десятка заключенных с ведрами набиравших воду для нужд лагеря. Среди носильщиков воды была и Катя. Она мне делала какие то знаки, по малолетству я понял их по своему, мотанулся в дом, схватил, что из продуктов попалось под руку, лепешки из кукурузной муки, висела в марлевой завязке и стекала приличная порция творога, больше ничего не нашел, спешил, и бегом догонял идущих с ведрами заключенных, передал Кате, она успела шепнуть : "ты меня не знаешь тикай" но узелок взяла, меня прикладом подтолкнул один из конвоиров. Подтолкнул в спину хорошо, я помчался в сторону с ускорением. Вечером все рассказал маме, она сходила к подруге Кати , узнала, что они обе наблюдали в окно за расположением СД и во время передачи какой - то записки проезжему вознице их всех троих арестовали. Уже после войны мама объяснила мне, что катя жила у нас по заданию подполья, действовавшего в этом районе, и должна была постоянно проводить наблюдение за действиями полицейских, жандармов и передвижениями заключенных. Она и ушла из нашей семьи,поскольку вынуждена была в связи с переездом уйти от объекта наблюдения на неудобную позицию. Катю я видел издали еще только один раз. Полицейским, сопровождавшим ее к колодцу, я старался по требованию мамы не показываться. Обошлось. Очевидно во время допросов она о своем знакомстве с нами и о том, что жила в доме напротив не сказала. Дальнейшая судьба этой девочки не известна. Приближалась зима. Перетащили со старого двора заготовленное сено, сложили в просторном сарае под навесом, привезли на тачке стебли кукурузы с поля после уборки урожая. Сухих зрелых початков было много, должно хватить на крупу и муку до вены. Да и стебли - неплохой корм для коровы, они отлично поедают листья с сухих стеблей. А сами стебли использовались на топливо. Для хозяйствования в тех условиях годилось все. На соседнем поле рос подсолнечник, после уборки шляпок остались стоять сухие стебли. Мы их тоже заготовили много , таскали ежедневно по два раза после маминой работы, чтобы зимой ка - то обогреваться и готовить пищу. Теперь я себе не представляю, даже пройдя через все это, каких усилий стоило выживание маме, и младшим, и мне, хотя, я всегда считал, что мне легче всех. Выпал первый снег. Растаял в тот же день, когда я остался дома, и не гонял корову на пастбище. Жизнь в новом доме налаживалась медленно, загрузили в погреб урожай картофеля и других корнеплодов, засолили бочку капусты, втащили на чердак початки необмолоченной кукурузы, чтоб брать по потребности, все это должно было обеспечит нам зиму без голода. Не хватало хлеба и муки для его выпечки, но и этот вопрос решался путем прямого обмена с теми, у кого выросла пшеница и ячмень. Ручная мельница, изготовленная дедушкой в прошлом году, у нас была в почете. Постоянно, если я не занимался коровой, то молол кукурузу или зерно. Производительность была очень маленькой, но на лепешки и кашу всегда было.