– Костя, мне страшно.
– А ты представь, как страшно мне.
Лёля сжалась на хлипком больничном стуле. Она ждала других слов. Что-то вроде: «Подожди, милая, всё будет хорошо. Просто неполадки техники, или внезапно наступил обед у врача, он тоже человек».
Костя и Лёля сидели в коридоре среди других ожидающих результатов МРТ. Сидели уже очень долго. Сначала болтали, так, ни о чём, потом замолчали, стараясь гнать из мыслей нехорошие предчувствия. Вокруг сменились все пациенты, появились новые, а выписку обследования всё не выносили. Костя устало прислонил голову к неброской бежевой стене и прикрыл глаза. Лёля не отрываясь смотрела в окно на сыпавший без перерыва уже который день подряд снег.
Погодный катаклизм, редкий для Москвы, измучил коммунальщиков, не справлявшихся с очисткой дворов и дорог. Зато радовал детишек и стариков. Первые самозабвенно строили снежные крепости, прикрепляя к стенам вылепленных с фантазией солдат-уродцев, катались на горках и коньках. Вторые просто наслаждались. Прожив жизнь, они умели ценить редкие мгновения великолепной красоты. Даже боль в скрипевших коленях ненадолго отступала как будто от восторга перед неумолимой силой взбунтовавшейся природы.
Распахнулись двери, ведущие к лифту. Оттуда, пятясь и таща за собой видавшую виды, гремевшую на все лады инвалидную коляску, появилась знакомая медсестра. Как раз из того отделения, где последнюю неделю лечился Костя. Она прошла мимо и даже не улыбнулась, хотя обычно её бьющую через край жизнерадостную словесную трескотню было не остановить. Лёля терпеливо выслушивала её, ожидая мужа с процедур. Да что вообще происходит?! Паника парализовала тело, Лёля теперь смотрела только на дверь кабинета, ожидая приговора. Дождалась.
– Сейчас за Константином приедет «Скорая», его отвезут в горбольницу. К сожалению, томограмма показала затемнения в головном мозге.
– А… кресло инвалидное зачем? – глупо улыбаясь, страшась тяжёлого молчания мужа за спиной, спросила Лёля, чтобы хоть что-то сказать.
– В таком состоянии ему противопоказано ходить, нужно избежать ухудшения до операции, – произнёс врач, который и вынес белый листок со страшным диагнозом, и, помолчав, добавил, словно вбил гвоздь в гроб только что оборвавшейся счастливой жизни: – Если ему назначат операцию.
– Да ты не бойся заранее, – успокаивала медсестра.
Вдвоём они толкали коляску с Костей по направлению к машине скорой помощи. Снег, достигавший колен, сопротивлялся и не давал прокручиваться колёсам.
– Там, скорее всего, кровоизлияние, я подслушала разговор докторов. Сделают трепанацию, уберут всё, почистят. Это нормально. Он же ходит сам и разговаривает. А это, поверь мне, уже везение. Такое бывает редко. Больница наша городская – это, конечно, не Склиф, но нейрохирурги есть. Операции делают.
Взвыла сирена, и «Скорая» понеслась сквозь метель, мимо занесённых снегом машин, проезжая все светофоры на «красный». Лёлю в машину не взяли, и она поехала на своей, держась вплотную, нагло повторяя все манёвры скорой, стараясь не отстать: нельзя, чтобы её Костя, так и не проронивший ни слова, остался с врачами «один на один». Их двое. Она рядом. И будет рядом. Всегда.
В тесной комнатке, где оформлялись документы на госпитализацию, они сидели вдвоём, отгороженные стеной страха от остальной жизни, от бесконечно входящих-выходящих любопытствующих врачей и медсестёр. Костя продолжал молчать. И Лёлю это пугало больше пролетавших мимо слов страшных слов: «трепанация», «выходные», «нейрохирург». Затем в приёмную колобком вкатился невысокий полный мужчина в чистом белом халате, плотно обтягивающем заметное брюшко.
– Я буду оперировать, – без предисловий начал он, принял папку с результатами анализов, обследований и огромным снимком МРТ, уселся плотнее на скрипнувшем стуле и изучающе уставился на пациента.
Лёля замерла. Вот этот толстый, маленький, почти лысый дядечка – и есть главный нейрохирург горбольницы? Она представляла себе высокого статного красавца с благородной сединой, который придёт, спасёт её Костю, а ещё лучше, скажет, что МРТ – ошибка, что это чужой снимок, а мужу нужно просто пройти курс неприятных, но необходимых уколов, и он будет здоров. Толстый дядечка взял Костю за руку и начал подробно рассказывать, что и когда ему предстоит. И как готовиться. Надо побрить голову, надо сделать клизму вечером и завтра прямо с утра.
– Как завтра? – побелевшими губами спросила Лёля.
– Завтра, – буднично откликнулся хирург, – тянуть не будем. Там кровоизлияние одно давнишнее растеклось, его можно даже не удалять, а одно – свежее, и его причина неизвестна. Откуда у него вдруг эти проблемы? Травмы? Ударился головой? – врач теперь обращался к Лёле, потому что Костя не отвечал и вообще никак не реагировал.
– Нет, травмы не было, я бы запомнила.
– Повышенное давление бывает?
– Не было раньше. Вот, когда головные боли начались, тогда и давление стало скакать. Таблетку выпьет – снизится, потом опять высокое.
– А кем работает? Работа нервная?
Лёля осеклась. Конечно, нервная. Главный инженер называется эта грёбаная работа. Да, правильно доктор говорит. Всё из-за работы. Вот сделают Косте операцию, он поправится, и она заставит его уволиться. И Лёля уже с надеждой посмотрела на толстяка: Костя же поправится, правда?
– Вы будете ночевать с ним? Здесь, в больнице? – толстяк наклонил голову, будто плохо слышал.
– А что, так можно?
– Да. Нужно оплатить отдельную палату. Вам сейчас выпишут счёт. Ещё вам полагается круглосуточный пропуск. Ну, готовьтесь. До завтра.
Врач резко протянул Косте пухлую ладошку, тот машинально пожал её и очнулся от ступора.
– Видишь, всё наладится, – обрадовалась этому Лёля и прильнула к нему, и погладила его по голове, и заглянула в глаза, – почистят, и будешь опять здоров, – вспомнила она слова болтушки-медсестры.
Утром Лёля крепко держала Костину руку, пока его везли на каталке в операционный блок. В лицо, казавшееся чужим и отстранённым, старалась не смотреть, боясь, что муж прочтёт в её глазах не поддержку, а страх. Потом уселась на широкий подоконник больничного холла и стала ждать. «Минимум три часа», – так предупредил её доктор. Достала мобильник и разослала сообщения всем, кто ждал: «Операция началась. Молитесь». Так было принято в их семье. Если кто-то из племянниц рожал – все молились, если одна из сестёр или её муж попадали в больницу – молились, если кто-то из родни шёл на собеседование или сдавал экзамен – ругали. «Главное, благодаря чему эффект срабатывал всегда, – это всем делать всё одновременно». А после операции все помчатся в ближайшие церкви заказывать Сорокоуст о здравии. Семью разбросало по разным городам и даже странам. Спасибо интернету, что никто не потерялся.
Первый ответ пришёл спустя пять минут: «Выехала из Тулы час назад, не встречай, доберусь сама. Наташа». Лёля пожала плечами. Не сомневалась даже, что Ната примчится помогать выхаживать брата. Потом посыпались другие сообщения: «Молимся», «Удачи», «Всё будет хорошо», «Держись». Лёля зарыдала. Злилась и ничего не могла поделать. Держалась, держалась – и всё, сломалась. Ничего, когда пройдут эти ужасные три часа, слёзы уже высохнут, лицо расправится, и Костя ничего не заметит.
На следующий день после операции Ната с Лёлей с тревогой ждали, когда же Костя встанет. И пойдёт. И хоть что-то скажет. Костя встал и пошёл. И упал. Снова встал и опять упал.
Оказалось, что нужна ещё одна операция. Врач показал снимок КТ. Опять кровоизлияние. Теперь зарыдала Наташа. Лёля вытащила её в коридор из кабинета врача и крикнула: «Замолчи! Соберись. Нам нужно Костю подготовить». Сама она словно заледенела, превратилась в автомат. Нужно что-то подписать – «хорошо», нужно отвезти на анализы – «да, конечно», зайдите, договоритесь насчёт смены белья – «уже иду». Не думать, не думать, не думать. Бегать, что-то делать, а по ночам сидеть рядом с кроватью мужа и прислушиваться к его дыханию.
После второй операции мужа перевели в отделение неврологии и назначили интенсивный курс восстановления. Такой же, как после инсульта. Два дня подряд вливали через капельницы лекарства в вены, ставили уколы, заставляли пить таблетки. Косте становилось хуже. К концу второго дня он уже никого не узнавал. Беспорядочно двигался и поднимал руки с иглами в венах. Наташа с Лёлей тогда бросались на руки и давили их вниз, не давая выскользнуть иголкам. Сил не хватало. В какой-то момент Лёля не выдержала, позвонила толстяку-нейрохирургу и всё ему рассказала, доверилась. Тот пришёл спустя пятнадцать минут. Оттянул Косте веки, проверил какие-то одному ему понятные реакции и ушёл. Молча. А вернулся с каталкой и медсестрой.
– Куда его? – вцепилась Лёля в мужа, который опять лежал с поднятыми вверх, словно в последнем приветствии, руками.
– В реанимацию. Я вам завтра позвоню.
В реанимацию её не пустили. Ната уехала домой. Лёля осталась одна. Она слонялась по пустой квартире, не отвечала на смс, даже не читала их. Не откликалась на звонки Костиных сослуживцев. Ничего не ела: не хотела. Включала телевизор, чтобы ощущалось присутствие хоть какой-то, пусть чужой, но жизни. Несколько раз пересмотрела «Босиком по мостовой», в этом фильме ей всё было понятно и близко. И музыка. Музыка из фильма дёргала за ниточки нервов, не давала скатиться в пропасть. Нейрохирург звонил каждый день. Иногда даже по два раза. Договорился с заведующим реанимацией, что будет приходить к «своему» пациенту.
Косте ничего не помогало. Его перевели на искусственную вентиляцию лёгких. Директор завода, где работал Костя, лично позвонил главврачу горбольницы, чтобы убедиться, что делается всё возможное.
В какой-то момент Лёля поняла, что это – всё. Что смерть возможна. Пять дней в реанимации не принесли никакого улучшения. Ни-ка-ко-го. Даже слёз больше не было. А было осознание происходящей несправедливости. Она прислонилась лбом к холодному стеклу окна, за которым крупными хлопьями опять медленно кружился равнодушный снег. Подняла глаза к небу и произнесла:
– Как же так, Господи? За что? Почему ты так с нами? Ты отнял у нас ребёнка. Ты ничем не помог, когда рейдеры захватили Костин бизнес. А сейчас ты забираешь последнее – жизнь. Так нельзя. Так несправедливо. Так не должно быть. Сделай чудо, Господи! Прошу тебя! Не отбирай у меня мужа!
И вдруг почувствовала, как от неё вверх натягивается тонкая нить и уходит, растворяется где-то далеко, за пеленой снега. Пришло тихое спокойствие и уверенность, что всё наладится, и Костя будет здоров.
Утром позвонил врач и сообщил, что Косте стало лучше.
– Нашли, нашли, отчего у него сосуды рвутся, – радовался врач, будто сам поставил правильный диагноз, – заменили лечение, муж твой уже дышит самостоятельно!
На следующий день нейрохирург тайком пробрался в реанимацию с телефоном (такие замечательные врачи бывают, это правда) и позвонил оттуда, прижав трубку к Костиному лицу.
– Привет, – услышала она хриплый родной голос, – а у нас тут вчера птица летала, непонятно, как появилась в реанимации, всё же закрыто. Полетала, полетала и исчезла. Чудо. Понимаешь?
– Понимаю, милый. Я люблю тебя. Поправляйся скорее!
Лёля нажала «отбой», аккуратно пристроила трубку телефона на подоконник, подняла глаза к небу и горячо прошептала, теперь точно зная, что Он слышит:
– Господи… СПАСИБО!