У крыльца на старом одеяле играла маленькая девочка. Чего у нее только не было: старый дуршлаг, поварешка и всякая другая утварь. Малышка сосредоточенно брякала, бросала, снова брякала.
–Ксенечка, душа бабушкина, Ксенечка,серденько бабушкино,–приговаривала Никифоровна. Пора бы ножкой идти, годок миновал,–думала женщина. Вон какая крепенькая, а идти не пытается.
...все прошло. Как они пережили это, сейчас не могли понять. Вадим долго лечился, потом востанавливался и все время никаких толком прогнозов. На удивление беременную Людмилу спасла не забота о детях, хотя все для них делала, а забота о матери Вадима. Она ухватилась за эту спасительную соломинку, что нужна. Нужна этой потеряной, вмиг поста
ревшей и по сути одинокой женщине. И говорила, говорила с ней. Говорила, как сад они посадят, когда Вадушка поправится. Беседочку в нем, поставят, когда Вадушка поправится. Никифоровна взрагивала от слов "Вадушка поправится" и слезы текли из ее глаз. Господи, пусть плачет, лишь бы не уходила в себя,–думала Людка. Давала ей несложные задания, зелень перебрать, с Катькой книжку полистать. Думала ее растущий живот расшевелит Ангелину Никифоровну, но она словно не видела его.
Пока Людка не закричала не на хороший голос, что схватки пересидела и сейчас родит и умрет тут. Никифоровна неслась до фельдшерской службы быстрее соседского пса.
В срок Людмила родила крупненькую девочку, с большими, чуть раскосыми глазами и смоляными волосиками. Никифоровна словно очнулась, схватилась за малышку, ни разу не озвучив, что девочка не похожа на родителей, ну может на мать немного.
Акушерка с интересом смотрела на "молодую", да и персонал шушукался: прижила ребеночка. Чернявенькую-то, точно, прижила.
Вадим вернулся из больницы на костылях, большая удача, сказали врачи, что хоть своим ходом. А дальше как бог даст. Беречь себя, не расслабляться.
Ксюху свою с глазами-угольями любил до одури. "Шаманит",– говорил, наблюдая как она брякает по кастрюлям насупив бровки. Была у малышки родинка под коленкой, как у него, Вадьки, родинка. Боженька пометил, чтобы лукавый с толку не сбил, не нашептал ему, что дите не его. А так ну и что, что чернявая, его девка, его, Вадима.
–Вадим, как сурово Ксения смотрит, вот те крест, сурово! Оторопь берет, меня старуху оторопь берет!–улыбалась Никифоровна. Герку-травницу признает, ручонки к ней тянет, а со мной ...ну да знаешь, как...вырастет...пока что ...ум то где...поймет...да Вадим, поймет, что бабушка я ?
...Вадька отложил костыль. Страх сковал. Надо, брат, надо. Надо. Пробуй. Не трус же! Сделал неуверенный шаг. Небо словно хотело лечь под ноги. Выдохнул. Еще шаг. Ещеее...
–Папппп...апа...папа!–навстречу качаясь шагнула Ксения. Еще шаг. Еще...
–Люда! Ксюха пошла! Ксюхааа мояяяаааа пошлааааа!–Людка успела подбежать и сунуть Вадиму костыль.
Малышка стояла и смотрела черными глазами на мать...и Людка за одно мгновение поняла, каким-то внутренним чутьем...что должна была прийти эта девочка, их дочь, для того они и встретились. И почему то на этой земле, в средней полосе их матушки-России решил продлится род шаманов...в сильной женщине...которая уже с рождения знает, кто она...
Людка подхватила Ксеню, подошла к Вадиму:
–Сад бы начать садить...как поправишься...деревья силу дают...
Вадим легонько толкнул острым локтем Людку в бок:
–И родить сына?