Перед мертвыми душа раскрывается совсем по-новому.
Причем, как правило, в одну, лучшую сторону.
Былая неприязнь, отторжение обычно затихают, сменяются безразличием…
Прежние слова осуждения, насмешки уже не идут, да еще и прощения за них попросишь…
А вот всякие нежные чувства, даже если ты ими никогда не отличался, был сдержан, сух, нередко просятся наружу.
Только перед ними, мертвыми, мне порой хочется излить душу, даже всплакнуть, хотя раньше никаких таких сантиментов себе не позволял.
Вот и с покойным Сашкой Скобелевым, моим дворовым дружком, – такая же история.
При жизни я вообще-то его и другом никогда не считал. Просто – один из дворовых ребят, с которым я был наиболее близок. Но слишком многое и с ним меня разъединяло. Он был из бедной, как говорится, неблагополучной семьи, недоучка, закончивший с грехом пополам лишь 6 классов. Отца не было, мать пила. Ну, и он, понятно, с детства пристрастился к бутылке. Был жесток и безжалостно, даже с каким-то сладострастием избивал кого ни попало. Наверное, поэтому и профессию себе такую выбрал, выучившись после длительного дуракаваляния на мясника… Никаких особых достоинств за ним не числилось, кроме, пожалуй, одного – он мог без устали трахать баб, тут ему действительно не было равных.
А я был сынок директора завода, хорошо учился, окончил МГУ, работал несколько лет как совковый журналист-пропагандист в европейских странах – какая тут может быть дружба с таким социальным антиподом, особенно после того, как он спёр у меня из дома дорогой, подаренный кем-то отцу инкрустированный топорик?
Но обиды на его разные выходки я долго не держал, меня тянуло к нему – все-таки с малых лет были рядышком – и играли вместе, а потом уже и выпивали, делились своими любовными историями: я - в основном чувствами, а он – кого в очередной раз трахнул... Было между нами какое-то взаимное расположение, он восхищался моими познаниями, памятью, ценил мой юмор, а я – его физическую и мужскую силу, отвагу, хотя и порой совершенно нелепую… Но с годами всё это уже стиралось, наступала совсем другая взрослая жизнь, и особого желания видеться с ним я не испытывал. Не до него мне было и не до всех этих наших прошлых забав. И даже прослышав, что Сашка в возрасте 50 с небольшим лет умер, не очень-то и дергался. Ну, повспоминал его день-другой, поскорбел малость и быстренько успокоился.
А вот теперь – что-то завертелось в душе. Видно, возраст такой приспел – плакаться по своим юным годам, первым дружкам-приятелям. И чаще всего вспоминается именно двор и особенно Сашка…
И такая горечь иной раз берет – что любил подкалывать его едким словцом, а чего-то хорошего так и не сказал; что не отдал ему какую-то хреновину, пожалел, хотя он клянчил…
А теперь, конечно, и отдал бы без разговоров, и не зубоскалил бы, что он по два года в каждом классе сидел. Наоборот, обязательно сказал бы ему что-то приятное, бодрящее: дескать, да ты умнее, чем все эти наши скучные отличники, и привел бы ему в пример какого-нибудь гения без всякого образования... Похвалил бы и его внешние данные, его мужскую харизму (тогда, правда, и слов-то таких не было), что он мог бы даже в кино сниматься, уж хулиганов играть точно...
А главное – сказал бы ему что-то такое трогательное, сокровенное, что обычно говорят уже в подпитии, в душевном порыве: «Сашка, ты мне как брат, правда…»
Никому я таких слов никогда не говорил, а вот теперь, мертвому, – хочется. Хотя всё прекрасно вижу, понимаю, что не таких вообще-то своими братьями называют, нет у него для этого подходящего, как бы сказать, бэкграунда – и все же называю. Не срабатывают тут всякие разумные критерии…
Конечно, всё это отдает какой-то старческой экзальтацией, словно речь на похоронах. Ну, так он же и в самом деле мертвый, а это многое что меняет. Чего ж я буду на добрые слова скупиться?
Сашка, слышишь ли ты меня?! Ты мне как брат, знай это.