- Как ты можешь это есть? - Тео с подозрением косился на громадное облако сахарной ваты. - Она же везде будет…
- Это часть атмосферы, ты не понимаешь! Ты сам в детстве никогда не хотел наесться всякой гадости, придя в цирк? - одной рукой кое-как я все же собрала волосы за воротник, чтобы они не сплелись с ватой в один клубок.
- В моем детстве с цирком было туго, - он увернулся от облака на палочке, когда у меня от такого заявления дрогнула рука.
- Ешь, - я оторвала клочок и поднесла к его рту, пользуясь тем, что прозвучал только первый сигнал.
Тео смерил сладость еще одним подозрительным взглядом, но аккуратно подцепил половину. Я на миг отвлеклась от его задумчивого лица, с наслаждением втягивая запах все той же ваты, попкорна в надрывно работающем аппарате, песка и старого шатра. И пусть первые ряды, билеты на которые покупались в самом начале работы касс, сейчас сменила ухваченная в последний момент галерка бокового сектора, а глаз сам собой то и дело цепляется за облупившуюся краску и потертости на занавесе, мне все равно снова шесть.
- Очень сладко, но есть можно, - Матео протянул пальцы к моей порции, вытягивая из созерцания.
- Ну, не краска, знаю, - не удержалась я от подколки, передавая пластиковую палочку.
Он усмехнулся, пытаясь откусить от всей ваты сразу. Глаза у него при этом светились как игрушки у детей на три ряда ниже. Я улыбалась так, что непроизвольно начинало болеть лицо. Погасший свет стал неожиданностью. Я заморгала, привыкая к темноте.
Следующий час я следила не столько за действием на манеже, сколько за самим Тео, потому что… вот вы видели глаза пятилетнего ребенка, впервые оказавшегося в цирковом шатре? Вот это они. И это при том, что глаза у Матео темные, почти черные, такие многие считают невыразительными, но я не могу согласиться. Сам он, кажется, даже не замечал, что я его рассматриваю. Впрочем, на представление тоже нужно поглядывать, чтобы он смог его обсудить потом.
Меня отвлекли только воздушные гимнасты. Зачарованные вздохи я разделяла вполне искренне, даже сжала в ответ его руку, едва пальцы сомкнулись на моей ладони, когда очередное падение превратилось в полет. И это без страховки! Безумные люди.
В антракте меня потащили фотографироваться, игнорируя попытку избежать очереди и смущенное бормотание. К тому, что на нас смотрят я к тому времени уже начинала привыкать. Не смотреть было невозможно. У меня самой с первых дней знакомства то и дело ком в горле застревал, когда он был таким. Знаете же этот тип людей, при общении с которыми сразу улавливаешь: они неземные. И вот это ощущение причастности ко вселенской тайне заставляет сворачиваться внутри теплый комок непонятной нежности, который то и дело выстреливает искрами, как аппарат попкорном. Наверное, так бы смотрел на мир выросший Маленький Принц.
- Ты плачешь? - лица коснулись теплые, чуть липковатые от остатков ваты, пальцы. - Что случилось?
- Я… Просто, просто так, - благо, что шмыгать носом я начала практически на наших местах, в полумраке задних рядов.
Всхлипывать в Тео было легко и спокойно. И удивительно правильно. Свет постепенно гас, удушающее ощущение Причастности плавно отпускало с каждым всхлипом. Только оставляло вместо себя не опустошение, отнюдь.
Просто сердце медленно покрывалось светящейся сахарной ватой.