— Ну вот смотри: есть материализм и материалисты, буддизм и буддисты, джайнизм и джайнисты... Ну ты понял. А почему при этом солипсизм есть, а солипсистов нету?
— Солипсист, конечно, есть. Но только один. Единственный.
— А почему так?
— А потому что все остальные — лишь плоды его воображения. Ну то есть он думает, что все остальные — лишь плоды его воображения.
— Но среди плодов его воображения разве не могут быть и такие, которые сами так думают, что все остальные — лишь плоды их воображения?
— Ну так-то да, могут. Но они же все равно каждый сам по себе одинокий. В смысле, они же не способны организоваться не то что в церковь, но даже в самую завалящую всемирную академию духовного просвещения.
— А что мешает?
— Ну а как им прикажешь между собой договариваться, если каждый из них только себя считает настоящим?
— Тоже мне, проблема! А где, по-твоему, без этого? Я вот в группе играл, например, и каждый из нас себя считал единственным настоящим звездуном, а всех остальных — аккомпаниаторами. И ничего, как-то сыгрались, программу насочиняли, и даже дали два или три концерта.
— Так два или три?
— Да откуда ж мне помнить точно, я ж сам понимаешь, какой был.
— Так может, эти концерты — лишь плод твоего воображения?
— Не, наоборот. Вот как раз то, что я помню, что я почти ничего не помню — это доказывает, что всё то, чего я не помню, было на самом деле. И наоборот, вот если бы концерты были плодом воображения, то я бы точно всё помнил в мельчайших подробностях.
— Как-то парадоксальненьковато.
— Ты в зеркало хоть смотришь иногда?
— Приходится порой. И что я там должен увидеть?
— Мельчайшие подробности. У тебя вся физия в них.
— Есть такое. И что?..
— Ты каждую пору на своём носу наизусть помнишь? Или только общие монументальные очертания?
— Пор у меня не меньше, чем достоинств, все и не упомнишь. Но к чему ты клонишь?
— К тому и клоню, что солипсист, плодом воображения которого ты являешься, абсолютно всё это должен непрерывно себе представлять. Каждую пору, каждый волосок.
— То есть если бы я был плодом твоего воображения, то у меня на лице только нос бы и торчал, а рот появлялся только когда я что-то говорю или ем?
— Да наоборот! Это в моем восприятии ты состоишь из носа и нелепостей, потому что я нормальный человек, а ты — реальный, и реальность целиком в моём сознании никак не помещается. А многое из реального так вовсе совсем неохота в своё сознание пихать, честно говоря, пусть лучше остаётся неизведанным. А вот будь ты моей выдумкой... В общем, с воспоминаниями такое же. Если бы я всё выдумал, то я и помнил бы вообще всё, от где кто лажанул и до что крикнул Валера, когда решил, что в зале музыканты Кузьмина...
— Какого Кузьмина? Какие музыканты?!
— Ну какой бывает Кузьмин. «Кота меня ты позовёшь», вот этот. Он выступал в тот же самый вечер, только не в домике культуры, как мы, а во дворце. И Серёге показалось, что он заметил в зале басиста из его группы, и он почему-то решил, что музыканты Кузьмина после своего выступления не спать по номерам пошли и не в бар расслабляться, а за каким-то лешим попёрлись в наш ДК. Ну и Серёга брякнул об этом во время настройки, а Валера с чего-то решил, что если музыканты Кузьмина услышат, как круто Валера запиливает соляки, то они его сразу возьмут с собой в свою круть, как когда-то УФО Микаэля Шенкера. И Валера хватает, значит, гитару свою наперевес, у него тогда ещё такой понтовый был Чарвел с молниями...
— Ого, сколько подробностей ты помнишь!
— Чёрт. Значит, получается, не было?..
— Да было, было. Я же тоже там был, и Валерины вопли хорошо запомнил.
— А я вот тебя там не помню!
— Стоп, я немного подзапутался. То, что я тебя там помню, а ты меня нет, это на что указывает: на то, что я — плод твоего воображения, или на то, что ты — плод моего воображения?
— Знаешь, я начинаю подозревать, что мы оба — плод воображения Кузьмина.
— О мой год, что это так душераздирающе стонет за окном?!
