Некто, уподобит свою жизнь странному квесту, в котором череда испытаний ведет к заветной цели. Другой, мнит себя открывателем Светлого и Темного в долине Неизвестного, но Павел Петрович I, судя по всему, бытовал "осажденной крепостью", небольшой, но, как ему казалось, почти неприступной. С первых дней, окружающий его мир, точнее свет, а если еще точнее, то Высший свет, не особо скрывал своей враждебности к нему. Ведь одни и те же люди, в зависимости от политической конъюнктуры, которую, к тому же, задавала его мать, меняли, подчеркнутую к нему любовь, на холодное, но показное неприятие, преходящее в, не всегда скрываемую, ненависть, с незавидной регулярностью. Как тут не захотеть спрятаться в центре уютного каре верных гвардейцев, ощетинившееся от окружающих штыками, каковым и стала для него Гатчина.
Начало личной гвардии Павла было положено в 1782 году, когда в команды своего караула на острове Каменном и в Павловске, он, по праву генерал-адмирала и президента Адмиралтейской коллегии, коими был назначен в 1762 году, набрал морских пехотинцев из восьми флотских батальонов. Всего в состав каждого караула входили: 2 фурьера, 2 капрала, 18 гренадер, 14 мушкетеров и 1 барабанщик. Воинство сие было поименовано 1-м Флотским гренадерским батальоном, а в "простонародье", то есть в аристократической среде, сначала Павловской, а затем Гатчинской командой. К этому времени, личного состава насчитывали восемьдесят человек.
Есть что-то необычное начать день в пять утра. Тем более, из ряда вон выходящее, встать в четыре. Немыслимо делать и то и другое обыкновением, да к тому же это абсолютно несовместимо со званием Августейшего монарха, но удивление проходит от осознания того, что это расписание дня Павла I. Ведь этот, мягко говоря, необычный человек, нашел спасение в казарме. Вернее, в казарменной дисциплине, простоте армейской жизни и отношении к добру и злу солдата, то есть ясному и категоричному определению что есть хорошо, а что есть плохо. Вот плохо офицеру или служащему ставить прелести светской жизни выше суровых интересов службы, а начинается сие безобразие с "французских" вольностей в одежде и распущенной привычке поздно ложиться и поздно вставать. Так ведь можно дойти до убийства законного мужа, узурпации трона, а там, страшно сказать, и до республики недалеко.
Когда ему, в 1784 году, законному претенденту на Имперский престол, но с детства не имевшему права на нечто Свое, уже не скрывавшая своей нелюбви мать, подарила Гатчину, он наконец-то получил возможность обустроить окружающий мир по своему пониманию лучшего, а ведь именно это стремление и лежит в основе уюта, которого у него не было никогда.
Понимание Необходимого блага, для Павла, сложилось от фантазийного ощущения любви и поддержки со стороны, убитого любовником коварной матери, отца, а значит все строгое, армейское и, главное, прусское, легло в основу его пирамиды ценностей - фундамента, будущих реформ. Реформ, иже грезил, во многом придуманный, родитель.
И начиналось оное переустройство, в совершенно немыслимую, для аристократии, рань, то есть в пять, а иногда и в четыре утра. Заметьте, каждый Божий день, из года в год одно и тоже - крепкий кофе, умывание холодной водой и чтение "производства государственных дел", согласитесь, дисциплинирует.
Надо еще успеть позавтракать, ведь в шесть утра доклады о состоянии дел, сначала Гатчины, а с 1796 года и всей Империи. После семи, знакомство с международным положением. Далее, при любой погоде, обязательная верховая прогулка с сыновьями и никаких послаблений в виде шинелей, которые он учредил только для солдат. Офицеры, а значит и он с наследниками, в уставном полковом мундире из не дорогого сукна. В дождь, жару или мороз в седло и на прогулку, он и сыновья. Вот именно этого, так не хватало самому Павлу в детстве. Мужская, даже казарменная суровость скрывала нежность недолюбленного дитя, а скрывать приходилось многое.
Ведь довольно долгое время, он не то, что видеть, вообще не знал кто он, ну тот, который его отец. Ходили разные слухи, а может и не императорского рода он вовсе, а потомок неизвестного чухонца или Салтыковых…, но потом уверовал. Мать, все-таки сделала "подарок", убедила в том, что он сын Петра Федоровича. Кстати, за это он многое простил ей. Ей, но не ее окружению и построенному ею миру.
С прогулки, в девять - раз-два, раз-два, левой-правой, левой-правой, раз-два! Ноги прямо, носки вон! Он выходил на развод караулов и вахт - парад. Всегда сам, всегда с сыновьями, всегда в одном мундире, опять же, невзирая на рекомендации синоптиков, терапевтов и невзгоды Северо - Западной природы нашей страны. На плацу он руководил не только гатчинской гвардией, не только Гатчиной, но став Императором, и гвардией вообще, да и страной тоже.
Важнейшие государственные решения принимались порой под дождем и снегом, так сказать, "зуб на зуб не попадая". Необходимо отметить, что зимой, с наступлением холодов, Великокняжеская чета вынужденно переезжала в апартаменты Зимнего дворца Санкт-Петербурга или собственный дворец на Каменном острове, но Павел Петрович, как правило, оставался со своей гвардией.
К 1788 году был сформирован Его Императорского высочества гренадерский или "Павловский" сводный батальон, состоящий из пяти рот и артиллерийской команды. Всего 380 человек, прикомандированного личного состава из числа служащих Российского Императорского флота, под началом самого Цесаревича и прусских офицеров: капитана барона Штейнвера и поручика Мая. Всего, к началу царствования Павла I, в Гатчине, под его командованием, находилось 2400 человек.
Состав павловской гвардии, построенной по прусскому образцу, был довольно пестрым. Кроме немцев, там служили русские, сербы и малороссы. Командный состав еще более случайный и состоял из командированных или находящихся в длительном отпуске, но не желательных, по разным причинам, в своих полках офицеров. Все войска разделялись по вооружению на инспекции, во главе которых стоял собственно инспектор, ответственный за обучение, подготовку и порядок во вверенной ему части. Название полки получали по фамилии своих шефов.
Всячески отрицая все екатерининское, он сопротивляется и военной реформе Потемкина. Так, Павел сохраняет околопрусские строевые порядки, устав и униформу: короткие панталоны, чулки, башмаки, напудренные косы, высокие отложные воротники, узкие мундиры темно-зеленого сукна. А особенно, уже позабытые, алебарды с лакированными древками, лайковые перчатки с огромными крагенами и выбритые по особому образцу, тонкие усики со вздернутыми кверху концами, которые резко контрастировали с остальной русской армией, но только до того момента, когда он опрусачит, во всяком случае попытается, всю Россию.
Увлечение Великого князя формированием собственной армии, сильно напоминает подобную же страсть его отца Петра Федоровича III. Однако, голштинские мушкетеры, гренадеры, артиллерия, кирасиры и драгуны несмотря на численность, превосходящую гатчинскую команду, в отличие от последней, так и оставались “потешным войском”.
После развода караулов и руководства государством на вахт - параде, Павел любил прогуливаться в сопровождении графа Кутайсова, беседы с которым цесаревич считал для себя невероятно интересными и полезными. Обед обычно назначался на полдень, однако нередко бывал и в час, но для этого переноса всегда должна была быть важная причина.
В Гатчине Павел часто обедал в гостях, куда он приезжал с женой. Однако в Петербурге соблюдался церемониал, соответствующий императорскому статусу. Стол, по понятной необходимости, роскошно сервировался. Хотя сам Император был необычайно умерен в еде и питье. Нередко, приглашенных гостей удивляло несоответствие роскошных фарфоровых тарелок и простой гречневой каши с молоком, которые так любил августейший монарх.
Сохранились воспоминания о том, что Павел Петрович всем напиткам предпочитал чистую воду, ну может еще пиво или Бургундский кларет - разновидность игристого вина. На стол выставлялись самые различные деликатесы, но то было для гостей или членов семьи. Вкусы свои, он не навязывал, а сам любил “Мальтийский суп” из копченого мяса с оливками, овощами и фасолью, а на вторую перемену - бигос из квашеной и тушеной капусты с копченостями и сосисками.
Послеобеденная прогулка верхом, либо на открытой коляске, заметьте в любую погоду, оно и понятно, где вы видели рыцаря в карете, была мероприятием обязательным и сопровождалась посещениями больниц, богоугодных заведений или просто осмотром улиц Гатчины, а затем и Петербурга. Этот “управленческий” моцион, как и многое другое, передался его сыновьям, которые так или иначе, но исполняли привычки отца в форме непреложных правил. У местного чиновничества выработался инстинкт - к двум или трем часам дня быть готовым к неприятностям. Окрестности замирали в чистоте и верноподданническом благоговении.
В четыре или пять часов, Павел Петрович с семьей и приглашенными, изволили полдничать. Накрывался стол с закусками и десертом. Подавался кофе и чай. Великий князь предпочитал травяной настой, который назывался “Блюментрост”, по имени аптекаря, из сада которого, подаренного еще Петром I, были снадобья, используемые по особому рецепту. На десерт Цесаревич любил миндальное печенье “Амаретти” со взбитыми сливками, фруктовым желе, миндалем, ликером и листиком мяты, что поделать, но и у рыцарей бывают слабости.
После полдника Павел Петрович вновь занимался государственными делами. Управление Гатчиной было для него сопоставимо именно с державной деятельностью. Ведь это, до поры до времени, и было его Отечество. Реже, в зависимости от погоды и времени года, вместе с гостями, устраивали конные прогулки.
Нельзя сказать, что Павел никогда “не снимал с себя казармы”. Он любил книги, музыку и театр. Осада не подразумевает отсутствие искусств, она их регламентирует и цензурирует, но не отменяет. Так, обитатели “гатчинского царства” устраивали концерты и спектакли, которые организовывались графом Чернышевым и ставились силами любительской труппы. Кроме пьес, написанных в Гатчине, и творений личного секретаря и библиотекаря великого князя Лафермьера, на сцене ставились французские оперетки. Самыми грандиозными, с фейерверками и красочной иллюминацией, были театрализованные представления 29 июня, в день ангела Павла Петровича, и 20 сентября, в день его рождения.
В целом жизнь в Гатчине была организованна по тому же принципу, что и личная гвардия Павла I, то есть по прусскому. Все, кто приезжал в гости к затворникам, отмечали, что попадали в другое государство. Не Россию точно, возможно в некую германскую землю. Полосатые черно-бело-красные шлагбаумы с часовыми на каждом шагу, приветствовавшими проезжающих отданием воинской чести или “вставанием во фрунт”, особого рода порядок, чистота и тишина, все говорило о неприятии, владельцами этой территории, окружавшей их страны.
Стремясь к наведению порядка в себе и окружающем его мире, Павел жаждал строгой регламентации повседневной жизни. Так, ужин был установлен в девять вечера и это было неукоснительно. Более того, здесь скрупулезно соблюдался застольный церемониал. Ровно в назначенное время, двери из внутренних комнат растворялись и все великокняжеское, а затем и императорское семейство выходило, а вернее ступало в Столовый зал.
Проходил ужин, также, согласно утвержденного регламента. Все рассаживались на назначенные места, согласно расставленным запискам. Мария Федоровна всегда занимала место по левую руку от Павла Петровича; справа садились наследник престола - Александр и его жена – Великая княгиня Елизавета Алексеевна; напротив – его любимый собеседник граф Строганов. Другие сыновья и гости располагались по обеим сторонам стола. За каждым стулом впереди стоявших вдоль стены придворных лакеев располагался паж, за столом императора – два камер-пажа в малиновых кафтанах. Каждый из них, держал по тяжелой серебряной тарелке, обернутой в салфетку.
В данном церемониале не имела никакого значения неприхотливость в еде самого хозяина стола и Гатчины, за плохо подготовленный ужин, он мог объявить “высочайшее неудовольствие”, что было чревато самыми неприятными последствиями. Ведь это была плохо исполненная служба. Так однажды, за плохой ужин, гофмаршала графа Тизенгаузена, с несколькими придворными, отправили из Царского Села в Петербург пешком, почему-то верится, что “попуток” они не ловили.
Когда Павел I бывал в хорошем расположении духа, он непринужденно шутил и беседовал с гостями, но при этом всегда оставался государем и не допускал, чтобы кто-нибудь нарушал субординацию. Рассиживаться, однако времени не было. Блюда в довольном изобилии, не екатерининском, конечно, но все же…, следовали одно за другим, что, как вспоминал один из участников этих застолий, “не то, чтоб разговаривать, а едва доставало времени отведать кушанья”. Еще бы, ведь в 22.00….
Раз-два, раз-два, левой-правой, левой-правой, раз-два! Нахт - вахтеры шествовали по улицам Гатчины, а затем и Петербурга и напоминали, что в 22.00 всеобщий отбой. Страна должна спать! Это гатчинское правило, потом приобрело силу Закона “О поправках в административный регламент”. Закона, которому подчинилась вся империя, поначалу либо не замечавшая, либо насмехавшаяся, а чаще открыто не любившая августейшего сироту. Дети которого, продолжили дело Павла Петровича, так или иначе.